В общем, можно сказать, что в варианте 1961 года больше внимания уделялось тяжелой жизни простого/бедного народа (история Устиньки, история Ивана Васильевича, даже разговор Тамары и Сусанны Ипполитовны о музыке; в сущности, туда же и отсутствие упоминания о Тамаре в сцене болезни главной героини - как говорилось выше, счастье, если Тамара сможет окончить четырехклассное училище, какие уж тут врач/пианистка...). В варианте же 1954 года больше внимания уделялось "внешней политике" (см. разговор про марку), хотя, конечно, на примере одной цитаты делать выводы нехорошо.
Расхождения
| 1954 | 1961 |
|---|---|
| - Устинька! - воскликнула я. И верно: это была она. Её привезли погостить в город к "тётиньке Даше" - так Устинька называла Дарьюшку. Уж на что я была невелика ростом, но и то переросла Устиньку, хотя мы были с ней однолетки. (1954) | - Устинька! - воскликнула я. И верно: это была она. Но какая махонькая! Уж на что я была невелика ростом, но и то переросла Устиньку, хотя мы были с ней однолетки. (1961) |
| Устинька посмотрела на всех нас своими шустрыми глазками, словно хотела сказать: "Да, уж такая я!" Но ничего не сказала. Мама прежде всего спросила её, умеет ли она читать. А когда узнала, что Устинька даже букв не знает, то сказала: - Ну, это никуда не годиться! - А что поделаешь, Лизавета Семёновна, - вздохнула Дарьюшка. - У сестры моей четверо таких-то. Разве всех выучишь? - Самое разумное будет, если девочка останется в городе. Она прекрасно поместится с вами за занавеской. А я завтра же начну заниматься с ней, чтобы через год она смогла поступить в начальное училище. (1954) | Мы смотрели на Устиньку, а она смотрела на нас своими шустрыми глазками, словно хотела сказать: "Да, уж такая я!" - Елизавета Семёновна, - снова заговорила Дарьюшка, - просьба к вам великая. Не знаю, как и выговорить… - Если смогу, я вашу просьбу охотно исполню, ответила мама. - Вы объясните только, в чём дело. - Вот, привезли мне племянницу из деревни, - стала объяснять Дарьюшка. - Сестрину дочку. У сестры муж недавно помер, и осталось у неё четверо таких-то. - Дарьюшка указала на махонькую Устиньку, а та, словно виноватая, потупила шустрые свои глазки. - Четверо. Одна - постарше, эта вот - вторая, а двое и вовсе малолетки. Живут трудно. И вот она, просьба: хоть одну из четырёх в городе прокормить. У сестры у бедной каждый лишний рот на счету. Пока Дарьюшка говорила, я всё смотрела и смотрела на Устиньку. Рот как рот. Какой же он лишний? - Вы, значит, хотите, чтобы девочка жила с вами у нас. Что ж, я подумаю, - ответила мама. На другой день, посоветовавшись с папой и тётей Нашей, она позвала Дарьюшку в столовую и сказала: - Вы, Дарьюшка, правы. Самое разумное будет, если племянница останется с вами в городе. Осенью она сможет поступить в народное училище: научится читать и писать. (1961) |
| - Да, ты любишь её. А сама играть не можешь. Это часто бывает, - ответила Сусанна Ипполитовна, закидывая шнурочек за ухо. - А вот я буду играть всю жизнь, - сказала Тамара. И видно было, что на этот раз так оно и будет. (1954) | - Да, ты любишь её. А сама играть не можешь. Это часто бывает, - ответила Сусанна Ипполитовна, закидывая шнурочек за ухо. - А вот я буду играть всю жизнь, - сказала Тамара. И хотелось верить, что так оно и будет. (1961) |
| Мы увидели американскую марку: индейцы встречают Христофора Колумба, открывшего Америку. Видно было, что индейцы очень рады. - Я не уверен в этом, - сказал папа. - Почему же? - спросили мы с Димой и Тамарой. - Потому что американцы обращались с индейцами очень плохо, хуже нельзя. Индейцев осталось очень мало, совсем мало в их родной стране, где хозяйничают чужеземцы. Дима с гордостью показал нам другую марку - знаменитую, с чёрным лебедем. Он раздобыл её, не дождавшись поездки дяди Оскара в Австралию. (1954) | Мы увидели американскую марку: индейцы встречают Христофора Колумба, открывшего Америку. Дима с гордостью показал нам другую марку - знаменитую, с чёрным лебедем. Он раздобыл её, не дождавшись поездки дяди Оскара в Австралию. (1961) |
| Нам понравилась небольшая ёлочка, немногим больше меня, - чудо какая славная! Вверху она кончалась острой стрелкой, будто нарочно сделанной для серебряной звезды. Мы сели в санки, положили ёлочку поверх полости. Извозчик взмахнул кнутом, и мы поехали. (1954) | Нам понравилась небольшая ёлочка, немногим больше меня, - чудо какая славная! Вверху она кончалась острой стрелкой, будто нарочно сделанной для серебряной звезды. (1961) |
| После ужина мы снова окружили ёлку, разглядывая полученные подарки: каждый получил то, что ему больше всего хотелось. Даже удивительно, откуда это взрослые узнали наши желания! Дима получил "Приключения Тома Сойера", а я - "Сказки Андерсена" в голубом переплёте. (1954) | После ужина мы снова окружили ёлку, разглядывая полученные подарки: каждый получил то, что ему больше всего хотелось. Даже удивительно, откуда это взрослые узнали наши желания! Дима получил "Приключения Тома Сойера", Тамара - папку для нот, Устинька - букварь, я - сказки Андерсена в голубом переплёте. (1961) |
| - | Луковое колечко Как-то так получилось, что долгое время я путала галок с грачами. Но мама однажды сказала: - Что ты, Верочка! Хотя они и похожи друг на друга и дружны между собой, но это разные птицы. И повадки у них разные. Галки холода не боятся и зимуют там, где родились, а грачи улетают на зиму в тёплые края и возвращаются только весной. И мама прочла мне стихотворение Некрасова, которое начинается так: Поздняя осень. Грачи улетели. Лес обнажился. Поля опустели. А потом мама показала мне снимок с картины художника Саврасова. Тут уже другое. "Грачи прилетели" - называется эта картина. Рыхлый мартовский снег. В большой проталине отражаются берёзы. На берёзах суетятся грачи, ремонтируя гнёзда; так и кажется, что слышишь громкие птичьи голоса. Один грач с прутиком в клюве сидит на снегу: вот-вот взлетит. За берёзами - деревушка, за деревушкой темнеют поля. Над полями небо с тёплыми весенними облаками. Хорошо! Но, как ни старайся, пересказать картину трудно. А взглянешь - и сразу всё увидишь. В нашем городе галки жили в городском саду. Каждый год они с нетерпением ждали, когда же наконец наступит весна, деревья покроются листвой и скроют гнёзда от любопытных глаз. "Всю зиму жили как на улице", - шумно жаловались галки прилетевшим грачам. Но в марте месяце у нас на юге уже недалеко до весны. Городской сад стоит весь окутанный весенней дымкой. Почки на деревьях - крупные. В один из таких дней, когда мы собрались на прогулку, тётя Наша сняла с кухонной полки ту самую корзинку, в которой мы относили дяде Оскару медовую коврижку. Теперь мы уложили в эту корзинку бутылку сливок, горшочек масла и белую булку. - Мы навестим одного больного, - сказала тётя Наша. - То есть даже не совсем больного, но и не вполне здорового. Да это и понятно: человек переутомился и к тому же плохо питается. Мне очень хотелось спросить, кто же этот человек, но я промолчала, зная, что тётя Наша ответит: "Потерпи и узнаешь". - Мы идём в меблированные комнаты "Свет и воздух", - объяснила мне по дороге тётя Наша. - Там живут те, у которых нет своей квартиры. Для таких людей недорогая комната с мебелью - большое удобство. "Свет и воздух" помещались в старом, некрасивом доме. В длинных коридорах было темновато. "Меблированная комната", куда мы вошли, была меблирована совсем плохо: маленький стол, умывальник с подвязанным краном, чтоб не капал, кривенькая этажерка и продавленная кровать. Это было совсем непохоже на тот номер в гостинице, где жил дядя Оскар. На кровати лежал не совсем больной, но и не здоровый Иван Васильевич Гребень и с карандашом в руке читал толстую книгу. Увидя нас, он быстро приподнялся и даже покраснел от радости. - Наталья Матвеевна, голубушка, вот не ожидал! И ты, Верочка, здравствуй! Как поживает кукла Лидочка? Или нет… кажется, Катенька? До чего же я рад вас видеть! - Зато я совсем не рада видеть вас в таком состоянии, - ворчливо ответила тётя Наша и спросила: - А где у вас пыльная тряпка? Иван Васильевич только засмеялся и рукой махнул. Но тётя Наша отыскала всё же на этажерке одинокую рваную варежку и вытерла ею всю мебель, прихватив заодно и подоконник. Иван Васильевич должен был при нас выпить стакан сливок и съесть кусок хлеба с маслом. Остальное он обещал съесть и выпить немного позже. - Я вас прошу, - сказала тётя Наша, - я вас очень прошу, Иван Васильевич, не шутить со здоровьем! - Голубушка, кто шутит! - воскликнул Иван Васильевич, - Здоровье действительно штука важная. Однако в жизни есть вещи и поважнее… Но тебе, Верочка, - обратился Иван Васильевич ко мне, - наверняка уже наскучили наши разговоры. Дал бы я тебе почитать какую-нибудь книжицу, да ведь они у меня о болезнях. - А вот эта, толстая, о каких болезнях? - спросила я. - О болезнях лёгких, - ответил Иван Васильевич. - Вы, значит, ещё только лёгкие болезни учите? - спросила я. - Болезни лёгких… Э, дружок ты мой, это совсем не то, что ты думаешь. Лёгкие - это то, чем мы дышим. Они наполнены воздухом, оттого они и лёгкие. Находятся они у нас в груди. А лечить их трудно. Это трудные болезни. - Тамара тоже хотела лечить, когда вырастет, но теперь раздумала. А вы, когда окончите учиться, тогда и начнёте лечить? - продолжала я свои расспросы. - Если окончу, тогда начну, - задумчиво ответил Иван Васильевич. И повторил невесело: - Если окончу. А вот окончу ли?.. Он вздохнул, и тётя Наша тоже вздохнула. Все помолчали. - Ну, нам пора домой, - сказала вдруг тётя Наша. - Мы торопимся. А вы, как только будет время, приходите, Иван Васильевич. - Чтобы прийти к вам, я всегда смогу выкроить часок, - ответил Иван Васильевич, провожая нас по коридору. На обратном пути тётя Наша всё время молчала. А когда мы пришли домой, задала мне урок: украсить к обеду селёдку гарниром из варёных овощей и сырых луковых колечек. - Этому тоже полезно выучиться, - сказала тётя Наша. - И помни, что в твоём распоряжении всего пятнадцать минут. Особое внимание обрати на свекольные звёздочки. В прошлый раз они получились у тебя исключительно уродливые. Я принялась за работу. Всего труднее было сладить с луковыми колечками. Тот, кто так легко и охотно поддевает на вилку такие колечки, не представляет себе, каково иметь дело с ними на кухне. Приготовленная для меня луковица была толстая, крутобокая, блестящего медного цвета. Приделать ей носик и ручку - и был бы готов прехорошенький маленький чайник. Стараясь не дышать этой красивой, но злой луковицей, я очистила её и стала думать, как бы половчее разрезать на ломтики. Но, пока я думала, слёзы брызнули у меня из глаз так сильно, что я уже ничего не видела. Уж я и отворачивалась и отбегала в сторонку… Но, как только я приближалась к столу, сердитая луковица снова набрасывалась на меня. "Так-так-так", - насмешливо тикали кухонные ходики и вдруг показали - три: час нашего обеда. Сейчас должны были прийти папа и мама. Тётя Наша, задумчиво стоявшая у окна, встрепенулась: - Ну что? Гарнир готов? Но, увидя, что со мной происходит, она быстро отобрала у меня луковицу, недолго думая изрезала её всю на поперечные ломтики и стала разбирать на колечки. Я же в это время тёрла руки щеткой и промывала глаза водой. - Подумать только… - заговорила тётя Наша, склоняясь над луковым колечком, - подумать только, как трудно даётся иногда ученье! - Да-да-да, - закивала я головой. Но тётя Наша не слушала меня. Глаза её наполнились слезами. - Человек умный, способный, трудолюбивый, а живёт в скверной комнате. Без света и воздуха. Питается отвратительно. Весной мучается, не знает, чем заплатить в университет за ученье, - денег нет. Я молчала. Только сейчас я поняла, о каком человеке идёт речь. Я представила себе, как Иван Васильевич, бедный, один в своей неуютной комнате, учит трудные болезни. На дворе весна, грачи прилетели. Но тут уж не до прогулок, когда нет денег, да и времени мало: приходится "выкраивать часок". Не ножницами, конечно, это только так говорится, но всё равно трудно. И я тоже чуть не заплакала, но на этот раз не из-за лукового колечка. Нет, нет, не из-за него. (1961, в 1954 отсутствует) |
| Опуская подаренный мне букет в воду, я заметила, что, кроме семи роз, там есть ещё один бутон. - Будем считать, что это ваш будущий, ещё не распустившийся год, - сказал капитан, принимая от мамы чай с пирогом. - И теперь только от вас зависит, чтобы он расцвёл пышным цветом. (1954) | Опуская подаренный мне букет в воду, я заметила, что, кроме семи роз, там есть ещё один бутон. - Будем считать, что это ваш будущий, ещё не распустившийся год, - сказал капитан, принимая от мамы стакан чая с пирогом. - И теперь только от вас зависит, чтобы он расцвёл пышным цветом. (1961) |
| - | Школьная скамья В середине августа, когда бабушка вернулась обратно к себе в деревню, а комета Галлея начала быстро удаляться от Земли, мы переехали в город. Приближался день моего экзамена в гимназию, в приготовительный класс. Как ни стыдно сознаться, но я начала важничать перед своими подружками. - Мы в гимназии будем изучать высшие науки. Может быть, даже высшую математику, - рассказывала я Тамаре и Устиньке. - А кстати, сколько будет шестью семь? - спросила меня мама, услыхав этот разговор. Я запнулась: не могла сразу вспомнить. Мама подождала немного, потом сказала? - Вы, дети, пойдите поиграйте. А ты, Верочка, останься. Тамара и Устинька вышли, а мама стала разглядывать меня, как будто видела впервые. - Я, мамочка, вспомнила, - робко сказала я. - Шестью семь - тридцать два. - Не тридцать два, а сорок два. Но сейчас не в этом дело, - ответила мама. - Ты мне скажи другое. Возможно, что я ошиблась, но мне послышалось, что ты говорила здесь что-то насчёт гимназии и хвасталась этим. Но, может быть, я ошиблась и ты не говорила этого? - Нет, - тихо ответила я. - Что - нет? - переспросила мама. - Ты не ошиблась, - ещё тише ответила я. - Значит, ты говорила это. И что же, правильно ты поступила? - Нет, неправильно, - совсем уже шёпотом ответила я. - А почему неправильно? Можешь ты мне это объяснить? Я молчала. - Ну, а если ты не можешь, я сама объясню тебе. Видишь ли, не все родители, как мы с папой, могут платить в гимназию за ученье своего ребёнка. Не все могут ждать восемь или даже десять лет, пока их дочка или сын окончат учиться и решат, кем им быть в жизни. Понятно? Иные родители рады, если их дитя может поступить в четырёхклассную школу, как Тамара, или даже в двухклассное училище, как Устинька, приобрести хоть какие-нибудь знания. А ты хвастаешь гимназией, как будто в этом какая-то твоя заслуга. Да ещё рассказываешь о высших науках, в то время как сама не усвоила даже таблицы умножения. Всё это настолько грустно, что я даже ничего не скажу папе, чтобы не огорчать его, - закончила мама. - И тёте Наше тоже не говори, - дрожащим голосом попросила я. - А то она расскажет Ивану Васильевичу, а ему самому трудно учиться. И питается он от… отвра… Но тут я заплакала так горько, что не могла выговорить это длинное слово. - Никому ничего не скажем, - ответила мама, погладив меня по волосам. - Вот тебе носовой платок. И не будем больше говорить об этом. А день экзамена всё приближался. Мне и хотелось на школьную скамью и было страшновато. - Особенно хорошо ты должна успевать по русскому языку, - напоминала мне мама. - Каково это, если ты, моя дочь, будешь писать с ошибками? Ошибок-то я и боялась. Особенно трудно было с буквой "ять". Она была трудна тем, что выговаривалась, как простое "е", а иногда, в виде исключения, как "ё". Трудно было распознать эту букву. "Какая бы это была радость для школьников, если бы она вдруг пропала!" - думала я. Но она до поры до времени оставалась в азбуке по-прежнему и досаждала всем, кому только могла. Я хорошенько повторила таблицу умножения. Ещё раз прочла наизусть басню Крылова "Мартышка и Очки" и пошла с мамой на экзамен довольно храбро. - Придёшь с экзамена - получишь миндаль с изюмом, - посулила мне Дарьюшка. Гимназия помещалась в старинном белом здании, В гимназическом саду росли старые-престарые серебристые тополя. Мы с мамой вошли в приёмную, где было сумрачно от тёмных портьер и кожаных стульев вдоль стен. На этих стульях сидели будущие гимназистки, пришедшие со своими матерями, как я. Только одна девочка явилась с бабушкой, а одна - даже с дедушкой. Вошла начальница гимназии, в тёмно-синем платье, седая, и поздоровалась со всеми. С моей мамой она была уже раньше знакома. - Ну что ж, - сказала начальница, - пойдём. - И, взяв меня за руку, повела по лестнице на второй этаж, указывая дорогу другим. Родные остались в приёмной. Класс, куда мы вошли, был большой и светлый. Серебристые тополя заглядывали в открытые окна, как будто желая узнать, как будет проходить экзамен. Солнечный луч, как длинная указка, был протянут к классной доске. Мы все уселись на школьные скамьи. И молоденькая учительница начала экзамен с меня. Она дала мне прочесть рассказик из хрестоматии, но после первых же строк сказала: - Достаточно. Читаешь ты хорошо. А теперь прочти то, что ты знаешь наизусть. Я прочла "Мартышку и Очки". Как всегда, сначала я запуталась от волнения, и у меня получилось: "Мартышка в старости глаза слабами стала". Но я быстро оправилась и дочитала до конца благополучно. - Хорошо, - похвалила учительница. - Теперь подойди к доске и напиши слово "жёрнов". Вот удача! Это слово было мне знакомо по маминым тетрадкам. Я написала. - Правильно. Теперь напиши: "Звёзды светят". Я написала. - Правильно ли это? Кто скажет? - спросила учительница. Девочка, пришедшая с дедушкой, встала и сказала: - Неправильно. Звёзды пишутся через "ять". Это исключение. Вот тебе и раз! Так я и знала, что буква "ять" подведёт меня. Что скажет мама! Я вышла к ней в приёмную красная, как клюква: - Я, мамочка, не выдержала экзамена, сделала ошибку в слове "звёзды". Меня не примут в гимназию. - Будем надеяться, что тебя всё же примут. Но, и она подняла палец, - ты будешь дома писать со мной диктанты. И действительно, в гимназию меня приняли. Я возвращалась домой счастливая. Все поздравляли меня. Дарьюшка подала обещанное угощенье. Не хватило только опоздавшему Диме. Он был очень недоволен, но мы утешили его, пообещав новёхонький гвоздь с большой головкой. У Димы экзамен был ещё впереди: он тоже по ступал в гимназию. - А теперь давайте играть в гимназию, - предложила я. Все с радостью согласились. Мы расставили стулья один за другим. В первом ряду, как самая маленькая, села сияющая Устинька со своим букварём. Этот букварь она обернула голубой бумагой и часто разглядывала его на кухне с Дарьюшкой. - Гляди, буквы какие славные, крупные! Отборные, одна в одну, - любовалась Дарьюшка. - Сама я неучёная, мать у тебя неграмотная. А ты сможешь книжки читать. Видишь, какая ты уродилась: мелкая, зато удачливая. - Я, тётенька Дарья, лучше всех буду учиться, - обещала Устинька. - Это уж как бог даст! - вздыхала Дарьюшка. - Бог тут совершенно ни при чём, - поправляла её мама. - Всё зависит от самой ученицы. И вот теперь, когда мы начали играть в гимназию, Устинька с букварём сидела в первом ряду. - Рассаживайтесь все! - командовала я. - Будете писать диктант. А я буду учительница. - Почему же именно ты? - возмутился Дима. - А как же! Я ведь единственная гимназистка среди вас. - Но ты сама говорила, что сделала ошибку в слове "звёзды". - Ну и что же! Больше ошибок делать не буду. И потом, раз моя мама учительница, значит, и я. - Совсем это не значит. То мама, а то ты, - не сдавался Дима. Я хотела было дальше спорить, но вдруг взглянула на Тамару. Она тихо сидела на своём стуле. Гладко заплетённые косы лежали на плечах. Спокойно глядели на всех серые глаза из-под ровненьких бровей. На минуту я задумалась. Нелегко мне было решиться, но я решилась. - Пусть Тамара будет учительница, - предложила я. - Это будет правильно. - Да, это будет правильнее всего, - подтвердила из соседней комнаты мама. Всё было хорошо, весело, правильно. Но через несколько дней пришла беда. Утром, войдя на кухню, я увидела, что Дарьюшка неподвижно, как застывшая, сидит у стола, подперев голову рукой. К её плечу припала Устинька. А тётя Наша читает им письмо из деревни, написанное кем-то по просьбе неграмотной Устинькиной матери. - Что случилось? - с испугом спросила я, Дарьюшка ничего не ответила. А Устинька, потянув меня за рукав, вывела в коридор и там сказала на ухо: - Бурёнка наша померла. Напоролась в лесу на сук. Поранилась и померла. Нету её больше у нас… И снова вошла в столовую Дарьюшка, ведя за руку притихшую Устиньку, которая крепко прижимала к груди букварь в голубой обёртке. Мать звала Устиньку домой. Надо было поднакопить денег на новую Бурёнку. Старшая дочка пошла в услужение к богатому соседу, а наша Устинька должна была нянчить младшеньких. Ей было уже не до школьной скамьи. (1961, в 1954 отсутствует) |
| - Ну, например, очень важно, чтобы хорошо жилось всем простым людям. Чтобы все они были грамотны, учились в школах, читали нужные, интересные книги. Из столовой Иван Васильевич шёл в гости к нам в комнату. Мы с Устинькой очень радовались его приходу, хотя он путал имена наших кукол: Джимми называл Танечкой или почему-то Лидочкой. Золушку называл то Алёнушкой, то Снегурочкой. Для Ивана Васильевича мы доили Бурёнку и подносили ему молока в чашечке. - Кушайте, пожалуйста, - потчевала его Устинька. А я прибавляла: - Здоровье надо беречь. Как-то под вечер у меня заболело горло. Смерили температуру - оказалось тридцать семь и восемь. - Похоже на ангину, - сказала тётя Наша. - Пусть придёт Тамара, - попросила я. - Она меня вылечит. Но тётя Наша сказала, чтобы я не распоряжалась: Тамара ещё слишком неопытный врач. Да к тому же ведь окончательно решено, что она будет пианисткой. Устиньку тотчас же увели, а меня уложили в постель и закутали горло фланелью. Тётя Наша укрыла меня потеплее, посоветовала уснуть и ушла в столовую, откуда доносились голоса. (1954) | - Ну, например, очень важно, чтобы хорошо жилось всем простым людям. Чтобы все они были грамотны, учились в школах, читали нужные, интересные книги… Случилось так, что как раз накануне того дня, когда мне надо было идти в гимназию, под вечер у меня заболело горло. Смерили температуру - оказалось тридцать семь и восемь. - Похоже на ангину, - сказала тётя Наша. Меня уложили в постель и закутали горло фланелью. Тётя Наша укрыла меня потеплее, посоветовала уснуть и ушла в столовую, откуда доносились голоса. (1961) |
Таблица изготовлена by daruse.ru