Глубина нас отводит и находит, Черный Принц и всё его кощунство.
Раскрывает гроздья зёва Мрака, исчезает в нём последний росчерк
Моих чувств. По-прежнему виновен – я иль ты, это уже не ясно.
Я люблю тебя и ненавижу, презирая Древнее Искусство.
читать дальше
Черный Принц, по-прежнему положен и расчерчен золоченой трелью.
Объектив на вас двоих направлен, и чего же я хотел иное?
Чтобы ты меня когда-то выбрал? Это будто было невозможно.
Глубина моей груди коснется твоего, мне не затаенного, леса.
Я любил и ненависть, жестокость твою как полночную репризу.
Никогда не выбирал иное, танцевал готически-жестоко.
Если нужно было сделать, воплощенно, то я делал это, ненавидя.
Окропя торжественную мессу, куда вас я призывал безбожно.
И губил я с пламенной тоскою свою раненную, прежнюю обитель.
И любил я листом нареченную* – ту, что меня приняла как бога.
И стою' я пред тобой кровавой: гаммой, тризной, принципом, уловкой?
Вот бы ты меня так выбирал, безбожно, чтобы дух мой не был одиноким…
Но не смог ты оставаться рядом. Не смотря на всю мою дилемму.
Я совсем в душе не идеален. Но, однако, полюбил такого.
И ношу я вечную корону как злосчастный принцип того бреда.
Посмотри как танут мои звезды. Но я выйду, принципом, из власти.
И никто мне более не нужен, и безумье боле не обманет.
Я надену те свои одежды, и я выступлю на сцене как на троне.
И меня понять они не смогут, и сгубить меня не смогут, так же.
Так приди однажды в мою мессу, чтоб постичь: я более виновен,
Иль они? Увидишь свою чашу, и пронзишь источник моей Силы.
Только, сможешь ли ее отвергнуть? Не прошу ни Рая я, ни Бога.
Только, чтоб меня ты прежним видел, и скучал по мне – сильней, чем прочим.
Хотя я тебя ли выбираю? Я люблю и ненавижу долго.
И своим пожертвую кошмаром, чтобы участь эта не коснулась.
Растерзаю я стаю с волками, точно так же, как свое семейство.
Тех, которых я не уважаю. Уничтожу я всех тех, кто против.
И мне хватит силы и надежды, чтобы тебе предоставить это.
Хотя я по-своему обижен, что другому вывернул истому.
Что другим ты мог бы и увлечься, и увлекся, и открыл секреты.
В этом ты был жутко не надежен, mon cheri, что выдернул из клетки.
У вас не было такого права: открывать другим ту мою Вечность.
У вас не было такого рока, со которым он ко мне пронесся.
Не хранил ты падшую надежду, а ушел к тому, кто был погрешен.
Что же, если так, и я – ничтожен, уходи. Меня не принял в это.
И умолкнет пламя одиночеств для того, у кого не существует Дома.
Ты моим был Домом и отрадой: в Монреале, в Лондоне, Париже.
Где бы ты тогда ни путешествовал, я всегда ждал в Новом Орлеане.
Не зовя. Насильственных нет действий. И нет жизни, будто бы нет мести.
Не могу ни принять, ни отречься. Хотя, может, справедливо, право.
Понимаю, принимая это. Я любил в том мире не однажды.
Только по тебе всегда скучаю, лишь в тебе мой парусник качнулся.
И пускай мне разрывают спину, но я всем пожертвую для мести.
Не отдам им ни тебя, ни трона, ибо я воспринял эти чувства.
И воспрянул, щитом приняв это, и копьем оттаскивая прочь их.
Не коснутся ни мечты, ни грома моих чувств последние надежды
Всех других. Тех, кто меня не видел, и кто мог бы и хотел бороться.
Я как будто бы писал о Макбет, ты как будто бы вкушал Отелло.
И кровавой гаммой расстается, и кончается нутро причины.
Если надо мной нет больше тайны – то не будет ее над тобою,
И над всем этим безбожным миром. Коий я люблю и ненавижу.
Если ты хоть в чем-то меня помнишь, то не устрашись однажды это.
Я раскроюсь древними глазами, я откроюсь древнею усладой,
Той, которой те уста не знали и не призывали исполины.
Никого нет ранее со мною, с кем я ранен и по ком скучаю.
Рассеки моё стекло любовью, – если сможешь, уничтожишь это.
Не смотря на то, что тебя выбрал, и твои что я целую плечи.
Только ты был пламенем с кострами, тех, к которому тянулся.
Я смогу тебя принять обратно, ибо моя боль изголодалась.
И я снова доверяю сердце тем, кто мои примет чувства.
Никогда пусть они не погаснут. Никогда не кончится обида.
Но готов со многим я смириться, если это суждено судьбою.
Нет, я, всуе, не был фаталистом, я спущу курок над головою,
Я пройду туда, куда не помнишь, и приму я эту эстафету.
Я – сильнее, ты – всего дороже. Хотя, может, ты того не помнишь.
Ни во чем я больше не уверен. Хотя я хотел бы, чтоб Проснулся.
И Проснешься ты, о, я уверен. Ты не сможешь в этом задохнуться.
Делая шаги упрямым ветом, поворачиваясь мечеглавой сущность.
Ты таким же, более жестоким будешь, в этом не было дилеммы.
Хотя, может, я – каркас проблемы, но ее ты, приняв, поцелуешь.
И уста дрожат перед тобою. Хотя ты способствовал обету:
«Не казнить ни Дьявола, ни Бога», но казнить врага… Свести со света…
Ты однажды сам всё это сможешь, сможешь ты всё более увидеть,
И во этом ты не задохнешься, я поэтом дам тебе дыханье.
Если есть во мне какая Сила – я ее открыл перед тобою.
Ради нас всё это воплощая, словно ты – последняя мне данность.
После мести, всей кровавой бойни нужно место, к коему приткнуться.
Защити его своей любовью и покоем – или прочим чувством.
Возроди в себе незащищенность – только лишь однажды, предо мною.
И их смерть пусть станет моим долгом, а твоим пусть будет моя очередь
Постигать касание ошибок, понимать все «милые» проблемы.
Я своим пожертвую немногим*, чтобы заплатить и извиниться.
Если ты меня не примешь в этом, то я буду вечно одиноким.
С кем бы и когда я после ни был, ты затмишь всё это, словно лихо.
Хотя мог бы, но меня не проклял, и не стал источником проблемы.
Ты скользишь сквозь свод моих софитов, и тебя я призову звездою.
Лишь в тебе я свой увижу светоч, лишь в себе я черноту прорежу,
Предсказав губительную Силу, я другим смогу отверзить это.
Чтоб увидели они края проблемы, иллюзорное, чтоб мир отвергнул.
Не смогу я ранить твою спину так, чтоб по мне то ни отдавалось.
А ты сможешь? Нас по силам предать? Ничему не удивлюсь, Луи мой.
Если ты меня однажды встретишь в том Саду Греховном, отдаляясь,
Ты вонзишь мне пламя в сердце, распотрошив мерными словами?
Ты бываешь дерзостно-жестоким. И тогда, о, что мне остается?
Ты увидишь меня и погубишь, принимая как Царя Давида?
Или, может, впустишь в моё сердце, очертя, хотя б немного света?
Я пою тебе злосчастной ночью, чтобы ты меня той ночью вспомнил.
Иногда о многом сожалея, я касаюсь существом отрады
И отваги, и конца проблемы: я уже почти не выживаю.
Если голос твой ко мне вернется, может, я и не погибну рядом.
Укушу, так призрачно, за шею, и услышу призывный стон тот,
Для меня что – словно предвкушенье, кое я заслужил судьбою.
Если бы однажды меня выбрал, то пускай тебя не ранит это.
Я всё сделал, что я мог, ты слышишь?!* Не возненавидь меня за это.
Во стезе последней колоннады, кавалькадой запоздалых смыслов.
Умирает ложь на дне лампады, остается только невозможность.
Мне скажи, тревожность это ранит: что ты думаешь сейчас об этом?
Я услышу, что меня пугает: «О, Лестат, да, я хотел вернуться.
Только, его встретив, передумал. Как меня не выбирал сердечно,
Так и я душой не выбираю»? Или, может быть и что иное?
Открывают зеркала и плечи говорят о многом, я внимаю.
И я слышу твой почти что шепот: «Я стою' на грани кавалькады
Изо множества твоих ошибок, и я убываю в том душою,
Словно – твоя лучшая проблема, во которой – более виновен.
Но готов теперь я тебя встретить. Для чего? Я сам не понимаю.
Посреди ни Рая и ни Ада, ты один весь – был богоподобен.
И к тебе как к морю я тянулся, и касались волны оберегом.
Кто я сам? И где бы сам я ни был, укушу я взглядом и истомой.
Для тебя моё пылает сердце, словно отголосок стаи, Дома.
Призову тебя к нему душою, ибо лишь тебя я выбираю».
18.06.26
/* - о Габриэлле.
* - тем немногим, что еще осталось.
* - о смерти Клодии на суде вампиров./
Объектив на вас двоих направлен, и чего же я хотел иное?
Чтобы ты меня когда-то выбрал? Это будто было невозможно.
Глубина моей груди коснется твоего, мне не затаенного, леса.
Я любил и ненависть, жестокость твою как полночную репризу.
Никогда не выбирал иное, танцевал готически-жестоко.
Если нужно было сделать, воплощенно, то я делал это, ненавидя.
Окропя торжественную мессу, куда вас я призывал безбожно.
И губил я с пламенной тоскою свою раненную, прежнюю обитель.
И любил я листом нареченную* – ту, что меня приняла как бога.
И стою' я пред тобой кровавой: гаммой, тризной, принципом, уловкой?
Вот бы ты меня так выбирал, безбожно, чтобы дух мой не был одиноким…
Но не смог ты оставаться рядом. Не смотря на всю мою дилемму.
Я совсем в душе не идеален. Но, однако, полюбил такого.
И ношу я вечную корону как злосчастный принцип того бреда.
Посмотри как танут мои звезды. Но я выйду, принципом, из власти.
И никто мне более не нужен, и безумье боле не обманет.
Я надену те свои одежды, и я выступлю на сцене как на троне.
И меня понять они не смогут, и сгубить меня не смогут, так же.
Так приди однажды в мою мессу, чтоб постичь: я более виновен,
Иль они? Увидишь свою чашу, и пронзишь источник моей Силы.
Только, сможешь ли ее отвергнуть? Не прошу ни Рая я, ни Бога.
Только, чтоб меня ты прежним видел, и скучал по мне – сильней, чем прочим.
Хотя я тебя ли выбираю? Я люблю и ненавижу долго.
И своим пожертвую кошмаром, чтобы участь эта не коснулась.
Растерзаю я стаю с волками, точно так же, как свое семейство.
Тех, которых я не уважаю. Уничтожу я всех тех, кто против.
И мне хватит силы и надежды, чтобы тебе предоставить это.
Хотя я по-своему обижен, что другому вывернул истому.
Что другим ты мог бы и увлечься, и увлекся, и открыл секреты.
В этом ты был жутко не надежен, mon cheri, что выдернул из клетки.
У вас не было такого права: открывать другим ту мою Вечность.
У вас не было такого рока, со которым он ко мне пронесся.
Не хранил ты падшую надежду, а ушел к тому, кто был погрешен.
Что же, если так, и я – ничтожен, уходи. Меня не принял в это.
И умолкнет пламя одиночеств для того, у кого не существует Дома.
Ты моим был Домом и отрадой: в Монреале, в Лондоне, Париже.
Где бы ты тогда ни путешествовал, я всегда ждал в Новом Орлеане.
Не зовя. Насильственных нет действий. И нет жизни, будто бы нет мести.
Не могу ни принять, ни отречься. Хотя, может, справедливо, право.
Понимаю, принимая это. Я любил в том мире не однажды.
Только по тебе всегда скучаю, лишь в тебе мой парусник качнулся.
И пускай мне разрывают спину, но я всем пожертвую для мести.
Не отдам им ни тебя, ни трона, ибо я воспринял эти чувства.
И воспрянул, щитом приняв это, и копьем оттаскивая прочь их.
Не коснутся ни мечты, ни грома моих чувств последние надежды
Всех других. Тех, кто меня не видел, и кто мог бы и хотел бороться.
Я как будто бы писал о Макбет, ты как будто бы вкушал Отелло.
И кровавой гаммой расстается, и кончается нутро причины.
Если надо мной нет больше тайны – то не будет ее над тобою,
И над всем этим безбожным миром. Коий я люблю и ненавижу.
Если ты хоть в чем-то меня помнишь, то не устрашись однажды это.
Я раскроюсь древними глазами, я откроюсь древнею усладой,
Той, которой те уста не знали и не призывали исполины.
Никого нет ранее со мною, с кем я ранен и по ком скучаю.
Рассеки моё стекло любовью, – если сможешь, уничтожишь это.
Не смотря на то, что тебя выбрал, и твои что я целую плечи.
Только ты был пламенем с кострами, тех, к которому тянулся.
Я смогу тебя принять обратно, ибо моя боль изголодалась.
И я снова доверяю сердце тем, кто мои примет чувства.
Никогда пусть они не погаснут. Никогда не кончится обида.
Но готов со многим я смириться, если это суждено судьбою.
Нет, я, всуе, не был фаталистом, я спущу курок над головою,
Я пройду туда, куда не помнишь, и приму я эту эстафету.
Я – сильнее, ты – всего дороже. Хотя, может, ты того не помнишь.
Ни во чем я больше не уверен. Хотя я хотел бы, чтоб Проснулся.
И Проснешься ты, о, я уверен. Ты не сможешь в этом задохнуться.
Делая шаги упрямым ветом, поворачиваясь мечеглавой сущность.
Ты таким же, более жестоким будешь, в этом не было дилеммы.
Хотя, может, я – каркас проблемы, но ее ты, приняв, поцелуешь.
И уста дрожат перед тобою. Хотя ты способствовал обету:
«Не казнить ни Дьявола, ни Бога», но казнить врага… Свести со света…
Ты однажды сам всё это сможешь, сможешь ты всё более увидеть,
И во этом ты не задохнешься, я поэтом дам тебе дыханье.
Если есть во мне какая Сила – я ее открыл перед тобою.
Ради нас всё это воплощая, словно ты – последняя мне данность.
После мести, всей кровавой бойни нужно место, к коему приткнуться.
Защити его своей любовью и покоем – или прочим чувством.
Возроди в себе незащищенность – только лишь однажды, предо мною.
И их смерть пусть станет моим долгом, а твоим пусть будет моя очередь
Постигать касание ошибок, понимать все «милые» проблемы.
Я своим пожертвую немногим*, чтобы заплатить и извиниться.
Если ты меня не примешь в этом, то я буду вечно одиноким.
С кем бы и когда я после ни был, ты затмишь всё это, словно лихо.
Хотя мог бы, но меня не проклял, и не стал источником проблемы.
Ты скользишь сквозь свод моих софитов, и тебя я призову звездою.
Лишь в тебе я свой увижу светоч, лишь в себе я черноту прорежу,
Предсказав губительную Силу, я другим смогу отверзить это.
Чтоб увидели они края проблемы, иллюзорное, чтоб мир отвергнул.
Не смогу я ранить твою спину так, чтоб по мне то ни отдавалось.
А ты сможешь? Нас по силам предать? Ничему не удивлюсь, Луи мой.
Если ты меня однажды встретишь в том Саду Греховном, отдаляясь,
Ты вонзишь мне пламя в сердце, распотрошив мерными словами?
Ты бываешь дерзостно-жестоким. И тогда, о, что мне остается?
Ты увидишь меня и погубишь, принимая как Царя Давида?
Или, может, впустишь в моё сердце, очертя, хотя б немного света?
Я пою тебе злосчастной ночью, чтобы ты меня той ночью вспомнил.
Иногда о многом сожалея, я касаюсь существом отрады
И отваги, и конца проблемы: я уже почти не выживаю.
Если голос твой ко мне вернется, может, я и не погибну рядом.
Укушу, так призрачно, за шею, и услышу призывный стон тот,
Для меня что – словно предвкушенье, кое я заслужил судьбою.
Если бы однажды меня выбрал, то пускай тебя не ранит это.
Я всё сделал, что я мог, ты слышишь?!* Не возненавидь меня за это.
Во стезе последней колоннады, кавалькадой запоздалых смыслов.
Умирает ложь на дне лампады, остается только невозможность.
Мне скажи, тревожность это ранит: что ты думаешь сейчас об этом?
Я услышу, что меня пугает: «О, Лестат, да, я хотел вернуться.
Только, его встретив, передумал. Как меня не выбирал сердечно,
Так и я душой не выбираю»? Или, может быть и что иное?
Открывают зеркала и плечи говорят о многом, я внимаю.
И я слышу твой почти что шепот: «Я стою' на грани кавалькады
Изо множества твоих ошибок, и я убываю в том душою,
Словно – твоя лучшая проблема, во которой – более виновен.
Но готов теперь я тебя встретить. Для чего? Я сам не понимаю.
Посреди ни Рая и ни Ада, ты один весь – был богоподобен.
И к тебе как к морю я тянулся, и касались волны оберегом.
Кто я сам? И где бы сам я ни был, укушу я взглядом и истомой.
Для тебя моё пылает сердце, словно отголосок стаи, Дома.
Призову тебя к нему душою, ибо лишь тебя я выбираю».
18.06.26
/* - о Габриэлле.
* - тем немногим, что еще осталось.
* - о смерти Клодии на суде вампиров./
