Название книги Федора Панфилова «Фантастическая Русь» обманчиво – по нему можно предположить, что нас ждет еще одна попытка выстроить славянский пантеон, бестиарий, описать какие-то праздники и обряды или что-то еще в таком же духе. Но, нет, Панфилов исследует восприятие в культуре, от вполне себе «высокой» до массовой, славянской мифологии (с которой всё довольно печально) и фольклора (с ним ситуация уже лучше).

За точку отсчета им взята середина XVIII века – тогда в молодую русскую литературу и начали входить кое-какие образы. Тут были два подхода – с одной стороны полное отрицание интереса к сказкам и тому подобному как к низкому, простонародному, непросвещенному жанру, с другой же – осторожный интерес, оправдываемый тем, что «мы не хуже всяких там греков». О славянских богах известно тогда было крайне мало (да и сейчас как бы достоверной информации не сильно больше) и в основном их христианских поучений против язычества, которое характеризовалось как почитание бесов или, реже, как обожествление очень далеких предков. И вот на основании этих смутных текстов и родилась так называемая «кабинетная мифология». Тут не обошлось без Ломоносова, который взял за образец античный пантеон, как наиболее стройный и ясный, и утверждал, что у других народов тоже должно был быть такое же. Отсюда его сближения в стиле «Перун – это совсем как Зевс» и так далее. Там, где богов не хватало, «кабинетные мифологи» просто выдумывали их на основании опечаток и неверно понятых кусках текстов. Так появились Лада, Лель (или Леля – определиться до конца они не могли), Купала, Коляда, Ярило, Услад и многие другие, и всем им пытались подобрать греко-римскую «родню».

«Античное» понимание не только язычества, но и всей «славянской старины» продержалось до начала XIX века – каноны искусств этого требовали. Для иллюстрации можете найти картину Ореста Кипренского, изображающую Дмитрия Донского на Куликовом поле. Попыток создать не то что аутентичность, а хотя бы «русский дух» там немного – но уже есть, если посмотреть на шлемы. В том же XVIII веке осторожно допустили и сказки, правда, писатели довольно сильно их переделывали, а то и переписывали полностью под вкусы публики. Сборник народных песен Кирши Данилова читали, хотя и морщились на их, опять же, «простонародность».

Ситуация меняется в XIX веке, на следующем важном этапе. Тут сложилось несколько факторов. Во-первых, пришел романтизм с его интересом к экзотике, а одновременно и к национальному духу. Во-вторых, этому самому духу дали толчок война с Наполеоном. В-третьих (и это, наверное, главное), нашли «Слово о полку Игореве». В его темных, не до конца понятных образах были видны связи с богами, перечисленными в «Повести временных лет». Даже слово «былины» для обозначения русского эпоса было взято из «Слова»: «по былинам времени сего». А сами сказители называли то, что исполняли, иначе – обычно «старинами» (то, что они исполняют именно «былины», им объяснили уже при советской власти). Эксперименты в создании «богатырских повестей» и тому подобного были неоднородными по качеству, местами забавными. Героем одной новеллы выступал витязь по имени Кончислав – прямо персонаж мемов про «русов против ящеров». Но в то же время появляется и «Руслан и Людмила» Пушкина, и его же «Русалка» (к сожалению, незаконченная. Этот этап окончился в 1830-х годах несколькими важными текстами Гоголя: «Вечерами на хуторе близ Диканьки» и «Вием». Вию до сих пор пытаются найти мифологические параллели, и они там есть, но сам персонаж как что-то цельное, похоже, все-таки создан самим Гоголем, который и имя ему тоже придумал. Сам Гоголь в духе романтизма обозначил Вия как «начальника гномов». И имел в виду не толкиновских dwarves, а, скорее, стихийных и отчасти хтонических существ.
читать дальше