Всякое

Худощавая женщина с чёрными вьющимися волосами улыбнулась ему.
– О, Вы его коллега? Проходите, Влад там, в комнате. А я-то уж подумала было, что это опять какие-нибудь девчонки пришли, чтоб у него автограф просить.
Юрий прошёл по коридору к комнате. В доме было уютно, тихо. Где-то слышались звуки работающего телевизора. Пёстрые половики, множество каких-то безделушек на полках, цветы на подоконнике.  
Из одной комнаты раздался смех – звонкий, заразительный.
– Вот тебе смешно, а я жил там – там действительно такие люди... – ответил на смех чей-то низковатый голос.
– Да ну? Ой, Мишка... – голос второго человека прерывался смехом. Этот голос принадлежал Владу, но Юрий не сразу понял это. Сложно было представить, что обычно сдержанный Дворжецкий может так жизнерадостно смеяться.
Они там смотрели телевизор. И смех был вызван каким-то эпизодом из фильма. Влад, так непринуждённо общающийся с другом – это было нечто новое. Юрий чувствовал, что невольно стал свидетелем домашней жизни такого закрытого человека. От осознания этого было и приятно, и неловко. Женщина подошла к двери, приоткрыла её. В комнате, действительно возле работающего телевизора, сидели Влад с другом. На звук открываемой двери они синхронно обернулись. 
Влад был непривычный без грима и в домашней одежде – расстёгнутой на груди рубашке и джинсах. Друг его Мишка оказался плотным, высоким человеком лет сорока, смуглым и кудрявым. 
– Владик, тут к тебе коллега. – сказала Мишкина жена.
– А, Юрий Сергеевич, я сейчас. – Влад улыбнулся, но мигом стал серьёзен, как на работе.
Он стремительно поднялся с кресла, кивнул на Мишку:
– Вот, прошу знакомиться: это Михаил, это его жена Тамара.
Михаил сдержанно улыбается, смотрит серьёзно и добро, кивает головой. Влад выходит в коридор, и Юрий следом за ним. Там они стоят напротив. Влад оглядывает коллегу с вниманием и немым вопросом.
– Вот, Василий Николаевич сказал Вам передать сценарий для следующей сцены.
Он протягивает Владу несколько листов. 
– А, спасибо. – Влад вновь улыбается.
Он берёт сценарий, и их руки ненароком соприкасаются.
Юрий понимает, что надо идти, но почему-то стоит в коридоре.
– Вы, может, останетесь немного? – говорит Влад.
– Если это можно.
Влад молча кивает. Глядя на него, Юрий немного поднимает подбородок, так как Влад выше него ростом. Разглядывая большие, чуть прикрытые глаза, аккуратные губы, сильную шею, он несколько теряется. Влад ловит его взгляд, как-то вздрагивает, начиная медленно застёгивать пуговицы рубашки. Юрий чувствует, как у него пылают уши. 
– Кхм, ну, что же я, пойдёмте. – Влад неловко смеётся, приглаживает на затылке волосы.
– Вы голодный?
Влад включает режим "забота" на полную. 
– Жарко, пить, наверное, хотите.
– Хочу. – хрипло соглашается Юрий.
– Квас будете? Тамара его хорошо делает. Никто меньше банки не пьёт. 
После пары кружек кваса оба сидят молча, глядя друг на друга.
– Ну, что там сцена? – спрашивает Влад, закуривая.
– Сняли. – Юрий тянется к его сигарете, прикуривает.
Мимолётно глянув Владу в глаза, он продолжает:
– Нам-то что – павильонные съёмки. Вот Вы...
– А, да ладно. – Влад небрежно отмахивается, выдыхает дым.
Они переходят в комнату, где проживает Влад. Там кровать, ковёр на стене, дверной проём завешан гардиной. Влад садится на стул, уступая коллеге кровать. Он сидит, вытянув длинные ноги. Юрий немного откидывает голову, прищуривает глаза. Его растрепавшиеся волосы окружают лицо облаком. На лице проступил загар. На красивых губах появляется лёгкая улыбка. Юрий чувствует себя спокойно здесь, в этом доме, рядом с загадочным Владом. Оглядывая его кровать, Юрий отмечает, что покрывало с растительным орнаментом аккуратно заправлено.
– Если хотите – можете лечь. – спокойно говорит Влад.
– Как?.. Но неловко же.
– Нет ничего неловкого. – Влад в очередной раз затягивается дымом, делает приглашающий жест:
– Прошу, профессор...
Опуская голову на подушку, Юрий думает, что надо бы отказаться. Это неудобно – занимать кровать человека... Но подушка мягкая, наволочка пахнет стиральным порошком, свежестью и одеколоном Влада. Прикрыв глаза, Юрий незаметно засыпает. Тишина окутывает его, гася сознание и мысли. 
Когда он просыпается, в окно уже льётся вечерний свет заходящего солнца. Влад всё ещё находится здесь же, в комнате. Сидя за столом, он что-то пишет в блокноте, иногда отрываясь от листа и задумчиво устремляя взгляд в окно. Юрий некоторое время просто смотрит на его спину, на затылок.
– Проснулись, Юрий? – Влад оборачивается к нему и улыбается.
Поднявшись, Юрий подходит к столу, и Влад сразу же закрывает блокнот, убирая его в ящик стола. 
– Ну, пойдёмте, я Вас провожу.
На улице уже стало заметно прохладнее, дневная жара исчезла. Оранжевые лучи солнца падают отвесно, на дорогу от идущих фигур ложатся длинные тени. 
– Знаете, Вы можете приходить в гости. Если хотите. – говорит Влад легко и непринуждённо, уже как своему приятелю.
И Юрий приходит потом, и снова они говорят о работе и ещё о чём-то, столь же отстранённом. 
Юрий мельком видит мальчишку лет девяти, который иногда появляется на съёмках вместе с Владом. Он даже снялся вместе с ними в сцене помощи жителям острова Крит. 
– Мой сын Саша. – просто сообщает Влад.
Мальчишка при ближайшем рассмотрении оказывается старше девяти – ему, наверное, двенадцать. Просто он небольшого роста, оттого кажется младше. На Влада не очень похож – мысленно решает Юрий. Только брови хмурит так же и в линии губ что-то общее наблюдается. 
Где мать мальчика, Юрий тактично не спрашивает. По крайней мере, тут она не живёт. У друзей Влада находятся только Влад с сыном и мать Влада, которую Юрий тоже иногда встречал, когда приходил к ним. Это женщина лет шестидесяти, но выглядит она моложе. Небольшого роста, стройная, с короткими кудрявыми волосами. Глаза у неё большие, голубые, пристальные и строгие. "Мать Влада – у него её глаза." – думает Юрий. Правда, у глаз Влада цвет был не настолько светлый, потемнее, ближе к синему. Но это выражение строгого величия – то же самое. 

***
От него веет сигаретным дымом, табаком, морем, солнцем, под которым Влад торчал битых два часа, пока снимали казнь сипаев. В глазах его мерцают отблески солнца. Улыбка у него искренняя и беспомощная, обезоруживающая. Именно так он улыбается сейчас, когда лежит на кровати, раскинувшись морской звездой, покуривая сигарету. 
– На пляж бы сходили. Вот, погодите, я оклемаюсь, вместе пойдём. – говорит Влад.
Юрий кивает.
– А вообще, знаете, оставайтесь-ка здесь. М? – Влад вскидывает бровь.
– Как?
– Ну, так. Места хватит.
– Но Ваши друзья...
– Они прекрасные люди. И они ничего такого не подумают. 
Юрий ложится к Владу спиной. Тот тихо усмехается, тушит сигарету в пепельнице и прижимается лбом к лопаткам коллеги. 
– Спите, Юрий Сергеич. – шепчет Влад.
С ним спокойно и умиротворяюще. Вот только смущает немного то, что они лежат так близко. 
***
Человек стоял возле книжных шкафов, и, казалось, не обратил внимания на пришедших. Потом он обернулся, улыбнулся. "Какой высокий..." Она смотрела на него, как в потолок. Их познакомили. Человек с лицом марсианина глядел на неё сверху, улыбаясь, словно ребёнок. Лоб мыслителя, огромные сине-серые глаза. Весь вечер она нет-нет, да и поглядывала на Влада, иногда ловя его взгляд. Он молчал, но внимание привлекал невольно, так, что от него невозможно было оторваться. Нет, это, конечно, глупо. Она уже не девчонка.
"Ты ещё придёшь?"
"А Наташа будет? Тогда приду."
Встречались на нейтральной территории. Влад начал подвозить её на работу. Дружба. Вроде как. 
"У меня трое детей от разных женщин."
Вот так вот. И, главное, честно. Открыто глядя в глаза своими невозможными синими.
При встречах Влад церемонно целует ей руку. Когда это началось?.. Лёгкое, почти невесомое прикосновение тёплых и сухих губ. Он кажется человеком не своей эпохи, не своего мира. Он вяжет на спицах бесконечные свитера. Он потирает ладонью шею, когда смущён. У него на затылке седые кудрявые волосы, забавно торчащие. У него длинные ресницы и морщинка возле бровей. 
Любой серьёзный разговор он может перевести в шутку. Он строит глазки всегда, как бы трудно ему не было. У него всегда всё прекрасно, даже когда так тяжело, что просыпаться не хочется. Влад настолько загадочный, что никто не знает, о чём он думает. Его взгляд настолько выразителен, что не нужно слов. Глаза его – океаны, мёрзлый лёд, майское небо, незабудки – можно долго подбирать сравнения. Его голос – бархат, но иногда – звон разбитого стекла, иногда же – хрип, почти звериный. В зависимости от того, кого Влад играет на сей раз. 

***
Книга. Его книга. Которую капитан читал с каким-то особым наслаждением. Ласково проводил ладонью по обложке. Вчитывался в имя автора, прикрывал огромные глаза, представляя.

Посылки. Которые он отправлял профессору. Собранные с такой заботой и вниманием. Каждая ракушка выбрана с крайней тщательностью. Каждый койралл представляет собою образец хрупкого изящества. Всего этого касались бережные ладони, передавая своё тепло. 
Подарить ему не просто подводные сокровища. Привнести чудо, сказку в обыденную жизнь учёного. Аргонавт медленно плывёт в аквариуме, переливаясь нездешним, дивным светом. Шторы опущены, и этот свет заливает все уголки комнаты профессора, скользя по лицам людей. Тёплое, сладкое ощущение чьего-то щедрого подарка. Подарка, на который не ждут ответа.

А полгода спустя, когда ядра с грохотом ударялись о стальной корпус, капитана захлестнул гнев. Знакомое чувство. Да как они смели?! И фронтан воды окатывает фрегат, ломая ему гребной винт. Фрегат бесславно покидает поле боя. Капитан задумчив. К мрачному удовлетворению примешивается раскаяние. И страх. За профессора. Мог ли он оказаться на палубе в момент атаки? Этот вопрос не даёт покоя. Капитан оставляет Наутилус здесь, не уводя его под воду.

Металл звенит под ногами. Вода течёт ручьём с одежды и волос. Предварительно вытащенный из моря, профессор лежит на койке, смежив глаза. Капитан в своей каюте ходит из угла в угол и курит. 

 

***
«махнув крылом
на белый свет,
сухой травой,
как первоцвет,
сгорел костром,
ищи-свищи,
прости за всё,
меня не жди.» 

Влад курит сегодня ударными темпами. Постукивает по пепельнице, смотрит внимательно. Видно, как дрогнули ресницы, сжались челюсти. После, уже дома, в полутьме комнаты, он выглядит иначе. Не таким напряжённым. Более мягким и близким. Влад садится на край кровати, та скрипит, и это является доказательством его реальности. Осторожная рука, перехваченная на запястье ремешком часов, подбирается к чужой ладони. Огромные глаза, дрогнувшие губы, мученическая морщинка возле бровей. Такой сложный, такой простой. Он смотрит щемяще-ласково, запускает пальцы в светлые волосы коллеги. Очень бережно. Слегка касается лбом его лба, улыбается. Потом отходит, словно просто пошутил. И кто ж его поймёт, этого Влада... 
***
Солнце попадает в комнату полосой из за неплотно задёрнутой шторы. На улице всё уже сияет, а в комнате оранжевый, мягкий полусвет.
Солнечная полоса падает прямиком на стену и шкаф, золотит волосы лежащего на кровати человека. Только и видно, что голову и подсунутую под подушку руку. Мужчина шевельнулся, вздыхает, повернул немного голову. Синие глаза приоткрылись, мигнули, сощурились. 
– Да ну его, надо вставать. 
Завтракает на кухне с семьёй. Не своей семьёй, впрочем, но это неважно. Не чужие они ему – друзья. И он друг семьи. Влад относится к друзьям так, словно они его родные. Они отвечают ему тем же.
У них ему хорошо. 
Он ходит на киностудию по дорожкам парков, под изумрудной листвой, просвечивающей на солнце. По синим, ажурным теням на тротуарах. Пахнет морем, этот свежий и солёный запах хочется вдыхать постоянно, наполняя им грудь до отказа. Солоно-сладко, лучше, чем сигареты. Сейчас пачка сигарет лежит в кармане кожаной куртки нетронутая. Сейчас мир кажется Владу добрым и мягким. Прямые улицы, ясные очертания домов, безмятежное небо. 

***
Только одного хотели капитан Фарагут, матросы и профессор: встретить в море нарвала. Всё, бывало, говорили: "Хоть бы глазом одним поглядеть на него! Хоть бы довелось нам нарвала гигантского повстречать! Вот бы..." И вот, как хотели они, так и сбылось. Вечером засияло море у борта, и выплыл к ним зверь морской, невиданный. Увидав нарвала, матросы хотели начать преследование. Но нарвал поплыл прямо к их фрегату. Тут они испугались, да давай от нарвала прочь плыть. Уж и сами не рады, что напросили чудо такое. А ну как нагонит, утопит, карачун тогда. Говорят: "Уплывай, уж не надо нам..."
***
– Разойдись, земля сырая,
Я сейчас тебе сыграю,
И сыграю, и спою!..
– Уже нализались, мистер Ленд?
Знакомый голос раздавался откуда-то сбоку.
– Нет уж, Вы тут не можете находиться. – уверенно ответил Ленд. – Вы не иначе, как галлюцинация. Вот оно как.
Он решил игнорировать голос капитана. Но голос капитана был настойчив.
– Мистер Ленд!..
– Отстаньте!
– Уверяю Вас, что я реален.
Капитан вышел к нему из темноты. Ленд поглядел на него. Шагнул, поглядел ближе.
– Знатно меня, видать, разобрало. – сказал он. – А ведь всего и выпили-то... Ишь, ты. 
Капитан поглядел на него озадаченно. 
– Но я действительно...
– Упорная ты галлюцинация, что и говорить. 
– Да пощупайте, в конце концов, какая я галлюцинация. 
– Пощщупать? Отчего и нет. Ты ведь ровно туман... Мираж. 
Ленд потыкал его в грудь. К его удивлению, рука не прошла сквозь "галлюцинацию".
– Допились. – мрачно сказал капитан.
– А, это Вы! Что Вы тут делаете? 
– Вы с профессором общаетесь?
– Конечно. А что... Понял. Соскучились, знать, по нему? 
– Ясное дело. А он как?.. Не сильно сердится-то?
– Нет, не сердится. Жалеет Вас. Я тут про Вас как-то сказал... Ну, не суть важно. Так профессор-то на меня коршуном налетел. Как завопит! Мне аж не по себе стало. Чуть в волосья не вцепился. 
– Он-то?
– А то кто же! Вот те и учёный, антилигент... 
– А сам он как?
– Да как... Всяко разно. Книгу пишет. Вздыхат. 
– Да?
– Ага. Как и Вы по нему, так и он по Вам. 

***
– А Вы славный человек, Джонс, хоть и британец.
Эти слова, сказанные принцем Даккаром, я считаю лучшим комплиментом, который только мог получить от него. 
Принц сказал это, глядя на меня своим особым взглядом, который, как я знал, он приберегает лишь для самых близких людей. Я не был его близким человеком, родственником, другом, но я такого взгляда удостоился. Ради Даккара я махнул рукой и на полковника своего, и на службу. Кто-то сказал бы: глупость, безрассудство. Пусть так, но я не жалею об этом. Когда принца поймали и привели к полковнику Бунро, я присутствовал на допросе. И всё глазел на Даккара. "Какой красивый человек" – мелькнула мысль. Но это было ещё не всё: с каким благородством он держался! Сколько самообладания, выдержки. Он презирал нас, он не снизошёл даже до взгляда. Но, чтоб его, как хорош он был! Глядя на него, я понял, почему его люди готовы за своего принца на всё. Броситься на штурм крепости, подставить грудь пулям, погибнуть рядом с ним – за одну улыбку, за единственный благосклонный взгляд. Я перестал принадлежать себе. Я готов был возненавидеть полковника, потому что он был врагом принца. Когда Даккар бросился душить полковника, я убедился в невероятной физической силе принца. Вдвоём мы его едва оттащили. Стараясь держать аккуратно, я одной рукой обхватил талию принца, другой обвил его вокруг груди. И это было... необычно. Я чувствовал его жар, его частое дыхание, мелкую дрожь ненависти, проходящую по его коже. После я много раз вспоминал эту минуту. Ещё бы: обнять настоящего принца, такого красавца, и не получить от него по морде... Да, уж. Невольно думалось, как это бывает, если Даккар обнимет сам, по своей воле. Вот Бунро, кажется, тоже имел на него виды. Серо-зелёные, цепкие глаза полковника щурились, тонкие губы улыбались. "Нет уж, тут Вам, господин полковник, ждать нечего." – злорадно думал я. 
Принца поместили в каземат, и я заглянул к нему туда, благо дежурил как раз возле дверей. Даккар бродил по каземату, словно тигр в клетке. В углу горел слабым огоньком светильник. Приблизившись к решётке, закрывающей окошко, Даккар резко замер. Он что-то спросил на своём языке. Видимо, спросил, кто тут. Я назвался. Даккар подошёл поближе и взглянул на меня с неудовольствием. Глаза его в полумраке казались прозрачными, цвета родниковой воды. 
– Что Вам нужно? – тусклым голосом спросил он по-английски.
– Не опасайтесь меня. Вы хотите бежать, знаю. 
В глазах его метнулись смятение, гнев, страх. 
– Этой ночью, верно? – его молчание было красноречивее слов.
Я понял всё по его поведению, по тому, как принц беспокоился и поглядывал в зарешечённые окошки каземата. 
– Так зачем Вы мне об этом говорите? – насмешливо сказал Даккар. – Идите, сообщите полковнику, он Вас наградит. 
– Я не нуждаюсь в его наградах.
– О. Вот как. Это интересно. – протянул принц. 
– Я мог бы Вам помочь.
Даккар вскинул бровь.
– С чего бы вдруг? Какая Вам от этого выгода? Вас Бунро подослал? Только вот зачем?
– Уверяю Вас, я действую самостоятельно.
– И что же? Так благородно хотите освободить бунтовщика? Рискуя головой? 
– Головой я и так рискую. Ведь Ваши сипаи, придя освобождать Вас, стражников перережут. 
– Кто будет поднимать шум, тех – да. 
– Не хочу подвергаться риску. 
– О, так вот в чём причина. Что ж, не беспокойтесь, Вас не тронут. Это всё, что Вы желали услышать?
Я почувствовал себя ничтожно.
– Поверьте, я поступаю так не только из-за себя. Мне бы не хотелось, чтобы Вы здесь оставались. Вам нужно бежать. 
– Откуда вдруг такое беспокойство за мою участь? 
– Вы мне симпатичны, как человек.
– Я? Вам? Забавно. 
– Это действительно так.
– Как Вам, британскому солдату, может быть симпатичен "чёрный тигр Бунделькханда", который, если верить газетам, режет Ваших соотечественников пачками? 
– Сам толком не понимаю. Может быть, это своеобразное уважение к врагу. 
– И оно простирается настолько, что Вы готовы дать мне сбежать? Ну, нет, далеко Вам до Вашего Бунро. Тот тоже, можно сказать, меня уважает, но при этом готов держать здесь. 
– Принц, Вы хотите на свободу? – теряя терпение, спросил я.
– Спросите дикого зверя в клетке, хочет ли он на свободу. – грустно усмехнулся Даккар. 
– Сегодня ночью я сделаю вид, что "не заметил" Ваших сипаев. А они меня не тронут. Идёт?
– Как знаете. Но что Вы потом будете делать? Когда Бунро Вас спросит, почему Вы меня проворонили? 
– Скажу, что меня приложили по голове, и я валялся без чувств.
– Хитро. А Бунро Ваш хитрее. Если поймёт, что лжёте? 
– Ничего он не поймёт. Поверьте, когда Вы сбежите, он будет в ярости.
– Вот именно поэтому Вам и следует его опасаться. У таких людей, как Бунро, ярость только усиливает ум и бдительность. Не советую особенно хитрить с ним.
– Ладно, это уж моё дело. 
Стемнело. Южная ночь была полна звуков: пения птиц в джунглях, треска сверчков, шуршания трав, росших возле крепостной стены и у дороги. Башня, в которой располагался каземат, выходила как раз на дорогу. Дорога пролегала между крепостью и рекой. Выход из каземата был один, и он охранялся. Через маленькое окошко вылезти было нельзя. Но у башни не было крыши, только круглое отверстие вверху. Через него, как со дна колодца, видно было звёздное небо. Даккар ходил по каземату, останавливался, снова ходил. И всё прикидывал: придут, не придут. Когда их захватили британцы, паре человек удалось сбежать. Теперь они, должно быть уже в отряде, если по дороге ничего не случилось. Отсюда до Квалиора день пути. Это если прямо гнать. Ладно, если они доехали благополучно, то в отряде уже знают. Так, захватили их седьмого днём. Потом восьмого, значит, казнь. И девятое сегодня. И ночь уже. Итого, выходит, полдня, да ночь, да день. Сутки и ещё часов девять. Пока доехали, пока обратно. Сутки и получаются. Ну, и на сборы плюс минус часа три. И сориентироваться же надо. Байджу, должно быть, весь испереживался. Хорошо, что в отряде он оставлен за старшего. Ах, знать бы, как в крепости стража расставлена. Тут пара человек, на крепостной стене, он днём видел, стоит с десяток. На дороге, может быть, тоже стража. А этого бы не надо. Как уезжать-то потом. Если на дороге стража, тогда по полю надо. С крепости стрелять начнут. Темно, не попадут, конечно, но всё равно неспокойно. Подходили они сюда по полю, потому и попались. Окружили. Теперь-то они как пойдут? Хоть бы стражи много не наставили. Хоть бы подумали, что большую часть уже перебили. Сколько солдат может быть в крепости? 
Даккар уже весь извёлся от беспокойства и ожидания, когда услышал возню возле двери. Он насторожился. Вмиг обострившейся слух жадно ловил любой звук. Потом его окликнули. Вверху маячил чей-то силуэт. Напряжение отпустило. Наконец-то. 
Сипай скинул вниз верёвку, спустился к нему. Разрезал верёвку, связывающую принцу руки. Теперь Даккара охватила лихорадочная торопливость. Он понимал, что нужно себя сдерживать, быть спокойным. Суетиться нельзя ни в коем случае. Но руки подрагивали, дыхание прерывалось. Сипай что-то рассказывал гулким шёпотом. Даккар время от времени шипел на него: "Скорее!.." По верёвке влез, кажется, в один миг. Сверху встретил Байджу. Конечно, кого он ещё ожидал увидеть? Даккар мимолётно ему улыбнулся. Улыбка, он чувствовал, вышла нервная, невесёлая. Через проём вылезли на крепостную стену. Было темно, пахло дымом костров и свежестью ночи. Даккар оглядывался со звериной настороженностью. Всё было спокойно. Трещали сверчки. Байджу уверенно пошёл по стене, указывая дорогу. Двигались быстро, но тихо, то и дело останавливаясь. Спускались с крепостной стены, цеплялись за камни, искали под ногами опору, стараясь не спешить, чтобы ненароком не оступиться. Слезли со стены, и тут же грохнул выстрел. Заметили всё-таки. Сипаи, вскочив на коней, погнали. Топот копыт по пыльной дороге отдавался в ушах, река поблескивала сбоку, и выстрелы щёлкали, кажется, рядом. Даккар, вырвавшись из западни, ощущал себя птицей на свободе. Куда хочешь, туда и лети, никаких преград. После затхлости каземата, вольный воздух, пахнущий свежестью ночи, казался невероятно сладостным. Звёзды мерцали алмазами в вышине, дорога шла прямая, по бокам её мелькали пальмы. От быстрой езды дух захватывало, азарт затмевал все мысли. Деревьев попадалось всё больше. Значит, обогнули крепость и город. Ехали долго. Выстрелы давно уже стихли в отдалении. Однако, их, конечно, преследуют. Свернули в лес, продвигались цепочкой по тропинке. Ветви шуршали, раздвигаясь, роса с листьев скатывалась за шиворот. Заморённые кони шли медленно.
– Пусть отдохнут. А то загоним. И самим надо отдохнуть. – сказал Байджу. 
– Да, конечно.
Сипаи сидели рядом, тихо переговаривались. Кони щипали траву или лежали в ней. Даккар ходил по поляне, раздумывая о дальнейшем. Здесь оставаться долго нельзя: британцы будут рыскать по дорогам, по лесу. Нужно уезжать подальше. В крепость или в горы. До гор далеко, по дороге можно попасться. Да, в любом случае, теперь везде наставят стражи. Полковник сообщит о его побеге в город, своему начальству. Сколько до города будет ехать гонец? Часов шесть. Прошло где-то три. Ладно, время есть. 
– Тебе надо отдохнуть, Сахиб. – сказал Байджу, касаясь его плеча.
– Тебе тоже.
Байджу только рукой махнул. Одежда его была в пыли, тюрбан сбился на сторону. Впрочем, все остальные сипаи выглядели не лучше него. 
– Иди, поешь. – Байджу настойчиво подталкивал принца.
Сипаи уже подстрелили фазана и жарили его на костре.
– Стрелять-то не нужно. – глухо проговорил Даккар. – Внимание привлечёте ненароком. Ладно, дыма от костра не видно, пока темно.
Есть ему от волнения не хотелось, но стал есть через силу, потому что надо. Потом, правда, вошёл во вкус. Чуть ли не сутки без еды был, это он только сейчас понял. 
– Полчаса даю на сон. 
Сипаи поставили стражу и легли, кто где. Даккар тоже прилёг, но не спал, думал, прикидывал, как поступить. Поедут они лесом, дорог будут избегать. До Джайпура доберутся. А там британцев не было и не предвидится. Веки закрывались сами собой. Он, вроде бы, лишь на секунду прикрыл глаза, но когда открыл, в лесу стало светлее. Заснул, всё же, значит. Сипаи ещё спали, сбившись в кучу. В предрассветном небе бледнели звёзды. Листья деревьев тихо шевелились от ветра. Зыбкая дымка вилась над землёй. 
Все кое-как проснулись и вновь поехали. Сумрак таял, а вместе с ним исчезала и прохлада. По стволам деревьев замелькали золотые блики восходящего солнца. Небо из белесого стало нежно-голубым, ярким и тёплым. Раскрывались цветы, начинали петь птицы. День обещал быть жарким.
Под кронами деревьев было душно, влажность поднималась от разогретой земли, чувствовался запах прелых листьев. Люди осунулись, глаза их поблескивали лихорадочно. Жажда мучила всех.
Даккар стремился увести сипаев как можно дальше. На привал остановились только ближе к вечеру. Пару человек послали искать воду, они ходили долго, но не нашли. Даккар с Байджу расстелили на земле карту, склонились над ней.
– Сейчас мы где-то здесь. Если продолжим двигаться на север, то через пару дней дойдём до Джайпура. Надеюсь, британцев там нет.
– По последним сведениям – не было, Сахиб.
– Воды вот только у нас нет. Придётся сделать крюк по лесу, – он сделал жест над картой, – Свернуть к реке. 
Это заняло половину следующего дня, зато перед ними наконец замаячила река, блеснувшая из за ветвей. Лошади, тоже почуяв воду, пошли скорее. 
Люди жадно пили воду из ладоней, набирали её во фляги про запас. Некоторые полезли даже купаться.
– А вот этого не надо. – спокойно заметил Даккар. – Крокодилы здесь водятся. И лошадей далеко в реку не пускайте. А то недавно одну крокодил утащил – только её и видели. 
Все уже с подозрением поглядывали на поверхность воды.
Река в этом месте была узкая, заросшая по берегам тростником. В тростнике водились дикие утки и цапли. 

 

***
В воздухе ощутимо чувствовалось приближение "грозы". Рудники опустели, работы прекратились. На сторожевой вышке теперь никого не было. Хозяйка заводов уехала. Но по-прежнему шумела вокруг тайга, по-прежнему река, огибая вышку, несла воды свои в беспредельность. Река непредсказуема – то спокойна и величава, то опасна, с порогами и водопадами, с камнями, торчащими из воды. Вдоль песчаного берега шёл человек. Он то поглядывал на реку, то поднимал взор к вершинам елей. Наклонялся, поднимал с песка камни, разглядывая их. Человек был одет просто, но не походил ни на охотника, ни на деревенского жителя. Холщовая рубашка, когда-то синяя, теперь выцветшая от солнца, завязанная ленточкой у ворота, кожаные сапоги, сумка через плечо. Он шёл, задумавшись, потому не сразу заметил, что на его пути возник всадник. Заметив же его, путник невольно восхищённо вздохнул. Всадник был, как с картинки: в чёрной бурке и папахе. В точности, как изображают горцев Кавказа. "Чудно́! Откуда он здесь?"
Всадник подъезжал к нему с довольно суровым видом. 
– Ты меня грабить собрался? – посмеиваясь, спросил путник.
И развёл руки:
– С меня взять нечего. 
Всадник оглядел его сверху. Лицо его было смуглое, глаза чёрные, блестящие, как антрацит, брови густые, нос с горбинкой. Он был похож на старую гордую птицу – орла. 
– Зачем – грабить. Нужэн ты больно – грабить... – гортанно сказал всадник.
– О, да ты и правда черкес. 
– А тебе что? 
– Так, ничего. Просто интересно. 
– Чего интерэсно? Иди, куда шёл. 
– Это, значит, про тебя так много говорили?
– Мало ли, чего говорили... – ворчливо ответил черкес, но видно, что был польщён.
Теперь они продвигались вместе.
– Сам старатель, золото ищэшь. Богатства хочэшь. Зря. 
– Нет, я не старатель. Ты ошибаешься, черкес, как тебя...
– Ибрагим.
– Так вот, Ибрагим, я геолог. Знаешь таких? Изучаю эту землю, полезные ископаемые, минералы. 
Черкес недоверчиво на него покосился, но промолчал.
– Хочешь ко мне в помощники?
– Выдумал. – тот гордо повёл плечами, но поглядел на Вадима с интересом.
– А что? Соглашайся, вместе ходить будем. Я много куда езжу. Может быть, и на Кавказ попадём. Хочешь же ты на Кавказ? 
Черкес вздрогнул и поглядел на него.
– Что мой там дэлать? – от волнения акцент стал ещё заметнее
– Ну, как же. Это ведь твоя родина.
– Нэт у меня родина... – мрачно ответил тот.
– У всех есть...
– А у меня – нэт. Был родина, потом каторга гнали. Да ещё раз. 
– Уже здесь? 
– Здэсь.
– За что? 
– За что... На Кавказ – кровный мэсть. Обычай. А здэсь... Нэ хочу говорить. 
– Не виноват был? 
– Нэт. Нэ виноват. Где виноват, а здэсь – нэт. 
Теперь по лесам они бродили вдвоём. Геолог собирал образцы пород, складывал их в сумку, замерял рельеф местности. Вечером сидели у костра.
– Скажи, что за история здесь произошла? – спросил Вадим.
– Прииск тут был. Золото много. Хозяин – больно богатый. Лютовать стал. Зверь. Рабочие – бунтовать. Дело плохо пошло. Разорился хозяин. Да с горя вон с вышки – вныз... 
Помолчали. Вышка вырисовывалась вдали, зловеще чернела. Шевелились от ветра ветви елей.
– Да... А ты его видел?
– Хозяин? Видэл. – наконец неохотно произнёс он.
Черкес задумался: "Сказать или нет?" Но Вадим смотрел серьёзно, открыто, потому сказать захотелось.
– Кунаки мы с ним были. Друзья. Давно. Он молод был. Как сын мне. Вместе тайгам ходил. 
Задумавшись, он глядел в огонь, трубка его погасла, но он не заметил этого. 
Вадим понял, что за этими словами – трагичная история. Черкес говорил о хозяине без негодования, но с горечью. Видно, что-то у них случилось.
– Это он тебя?
– Чего? – он резко повернулся.
– На каторгу...
Глаза его на секунду сверкнули, но потом потухли. 
– Он... Цволачь. 
Постепенно, вздыхая и ругаясь, черкес рассказал.
– Црулна у меня была. В городе. Там знакомились, дружились. Отец его посылал тайга. Торговать. Это шайтан, а нэ отец. Раз посылал, да другой раз посылал. В тайга подыхали. Ладно. Вернулись. Баба там – Анфиса. Отец Прошки её любил, Прошка любил. Потом застрелил её кто-то. Ну...
– Понял. На тебя и свалили. Но зачем им было её убивать?
– Она грозила, выдаст про них, что дед их разбоем богател. Они испугались – отберут.
– Какая подлость. 
– Ладно, адна пустяк...
Он снова закурил.
– Прошку жалко. Цволачь, конечно. А жалко. Какой джигит был... Эх...
И этот непонятный человек его слушал. Внимательно глядел в душу. Глаза его были, как родниковая вода.
Легли спать под звёздами. Тайга шумела вокруг. К этому шуму примешивался гул реки.
– Ибрагим? Спишь?
– Мой не спит. – глухой из-под бурки голос.
– Пойдёшь со мной? Ну, подумай, что тебе одному?
– А, пристал. Ты что душу мою бередил?..
Душа у Ибрагима – привязчивая, искренняя. А к этому светлоглазому как не привяжешься? Нравом всегда ровный, ласковый. 
– Твой хозяин хорошо начал, скверно закончил. Знаешь, почему? Потому что всегда думал только о себе. – сказал Вадим однажды.
Он по-прежнему ходит, отыскивая свои камни и минералы. Показывал их Ибрагиму, долго рассказывал, какой камень как называется. Черкес слушает, степенно кивая и поглядывая то на камень, то на Вадима. Во всех этих полезных ископаемых он мало что понимает, зато является незаменимым спутником в лесных экспедициях. Ловкий, сильный, находчивый. Ворчит он лишь для вида и, в сущности, вовсе не против куда-нибудь с Вадимом поехать. Нигде вольного черкеса ничто не держит.
Июль месяц – особенно жаркий в Сибири. Спали прямо в лесу у костра. Огонь отгонял комаров и, при случае, мог послужить защитой от зверей. 

Вадим нашёл куст дикой малины с мелкими, начавшими уже поспевать ягодами. От них шёл сладкий, душистый запах. Собрал в ладонь, принёс к костру.
– Посмотри-ка.
– А, малин. – черкес взял пару ягод, пожевал. – Ну, это баловство. А вот поглядишь, утка подшибём, испекём... 
Он, действительно, подстрелил утку и испёк её на костре. 

Ему нравится заботиться: готовить еду (а то этот геолог, конечно, может хоть весь день ходить и искать свои минералы голодный). Накрывать его ночью своей буркой, чтобы не мёрз. 

– Ты представляешь, что я сейчас нашёл! 
Вадим стремительно вошёл в избу. 
– Зачем день лесу ходил? – перебил черкес. – Видышь: дождь. 
С крыши текли потоки воды, капли ползли по стёклам маленьких окон. 
Всё деревья и кусты стояли мокрые, тучи ползли по небу, иногда раздавалось ворчание грома. Ибрагим сидел на полу возле печки, пламя отбрасывало на его лицо оранжевые блики. 
– Ну-ну, не сердись. – примирительно сказал Вадим.
Он стащил мокрую рубашку, повесил её над печкой

***
Ночью сквозь дремоту я уловил лёгкие шаги. Затем одеяло немного откинулось. Я поёжился от прохладного воздуха, но Даккар сейчас же придвинулся – стройный, горячий. Я обхватил рукой его шею, уткнулся в плечо, вздохнул. Пахло от него ночным воздухом, свежестью леса и моря. На тёмных волосах сияли капли росы и брызги морской воды. 
– Капитан... Вас долго не было. Я волновался. – прошептал я.
– Напрасно. – мягко ответил он. 
Обнял, притягивая поближе к себе.
– Тёплый. Пригревшийся. – шептал на ухо. – Как с Вами хорошо. 
***
– Мне кажется, что у Вас капитан Немо получается куда более добрым и человечным, чем в оригинале.
– Да? Вы думаете? Что ж, может быть... – Влад Дворжецкий несколько смущённо чертил носком сапога на песке полукруг. – – Вы знаете, ведь я на эту роль возлагал большие надежды. – сказал Влад. – Думал, что с "Капитана Немо" начнётся у меня какое-то второе дыхание, что ли... Но вот нет. Ладно, это всё пустяки. Вот лучше пойдёмте-ка пиво пить.
У ларька стояла чуть не половина съёмочной группы.
– Ох, ты. Да тут у вас целое собрание. 
– На съёмки бы так спешили, как сюда.
– Миша... – начал Дворжецкий, обращаясь к Кононову, – А тебе продадут? 
– Я только на год младше тебя, образина ты лысая!
– Ладно, прости.
Через пять минут они сидели в парке на лавке и пили пиво.
Капли конденсата стекали по холодному стеклу бутылки. Юрий, задумавшись, пил быстро, так что Влад слегка коснулся его запястья.
– Ну, Вы тихонько. Оно ледяное. Ещё простынете. 
Юрий от прикосновения чуть не подавился, но пить стал медленнее.
 – Сколько Вы в кино? – спросил он Влада.

– Вот шестой год идёт. Но, знаете, я ведь сам из театра. Теперь, правда, прочно обосновался в кинематографе. Театра я, честно говоря, побаиваюсь. – усмехнулся Влад.
Юрий, полуобернувшись, задумчиво смотрел на него. 
– Специфика театра мне не подходит. Вернее, я ей не подхожу. 
– Но раньше ведь Вы играли там.
– А, раньше... – Влад махнул рукой. – Ролей-то не было толком. Режиссёры просто не знали, куда меня девать. С такой-то внешностью. Ещё меня смущает, что в театре нужно громко говорить, чтобы в последних рядах слышно было. Это создаёт какое-то ощущение неискренности, наигрыша. 
– Не знаю, не думал об этом. – покачал головой Юрий. – Но, может быть, так и есть. Мне сложно судить – я, как раз таки, исключительно актёр театра. 
– И как Вам после театра играется в кино? – заинтересовался Влад.
– Непривычно. Много новых знакомств, частых перемен обстановки. Это увлекательно, но несколько ошарашивает.
– Да-а, знаю, у самого было... Вы до этого вовсе в кино не играли?
– Нет, у меня бывали кинороли, но такие, о которых и сказать-то нечего. Вроде того, что у Вас в театре. Эпизоды.
– Понял. Жаль. У Вас интересная внешность. 
Влад рассматривал его, неторопливо скользя взглядом по лицу. Внешность Юрия, и правда, была не менее интересной, чем у самого Влада. Родионов напоминал птицу – хохолок волос надо лбом, близко поставленные глаза и нос с ярко выраженными крыльями. 
Он был петербуржец; играл в Александринском театре. Читал со сцены стихи Пушкина, участвовал во многих спектаклях. В кино появлялся редко, и роли его были эпизодические, такие, которые даже в титрах не указывают зачастую. Иногда он озвучивал персонажей, сыгранных другими артистами. Так, например, его голосом говорил Человек-Амфибия в одноимённом фильме. Но, в основном, Юрию не везло. 
Про Дворжецкого, наоборот, говорили: счастливец. Раньше играл чуть не в театре юного зрителя, в сказках. А вот выбился. Правда, не вдруг и не легко, но всё же. У него всего было много – друзей, поклонниц... Но при этом Влад оставался человеком закрытым; была в его душе какая-то часть, которую он никому не открывал. 
Однако, сейчас, когда они вот так сидели в парке, беседуя, а то и проста молча, Юрию казалось, что Влад открылся для него чуть больше, чем обычно, возможно, больше, чем сам хотел. 
***
– А это, Юрий, мой страшный секрет. Хотите, я открою Вам его? Но только не пугаться сильно, хорошо? 
Влад загадочно улыбался и поглядывал на него через плечо, стоя у зеркала. 
– Ну, глядите. 
Он всей рукой схватился за волосы на макушке. С усилием потянув волосы вверх, Влад продолжал говорить, с паузой после каждого слова:
– Каждый раз. После съёмок. Мне нужно. Снимать. С себя скальп. 
Волосы постепенно отделились от головы, оставшись в его руке. Юрий растерянно наблюдал за этой метаморфозой. 
– Гримёры наши – молодцы. Так здорово сделали парик, что никогда и не догадаешься, если не знать. Вы ведь не поняли, а? 
Без парика Влад стал похож на инопланетянина: красивого, лысого, пучеглазого. С остатками собственных седых, кудрявых волос на затылке. 
***
Писал сценарий в основном режиссёр. Остальные – так... После того, как сценарий был готов, режиссёр и сценарист пошли по домам в радости. 
– Сочинили сценарий. 

***
– Капитан... – прошептал он своим воркующим голосом, утыкаясь мне в шею.
Глубоко вздохнув, я прикрыл от удовольствия глаза. 
– Я думаю, что можно уже перейти на имена... – заметил я.
– Охотно. 
– Ну, прекрасно. Пьер. 
Имя его сорвалось с губ легко. Я уже довольно давно мысленно иногда называл профессора по имени. 
– А я – Даккар. 
Тут он шокированно воззрился на меня. 
– Тот самый? 
Я молча улыбался. 
– Подумать только... А ведь я неоднократно читал о нём в газетах. О Вас. 
Пьер помолчал немного, потом крепче приобнял меня. 
– Ах, мне следовало догадаться раньше. Даккар. Принц... 
– Вы удивлены?
– На самом деле не слишком. Вы выглядите так, как и подобает принцу. Красивый, благородный, гордый... 
– О, хватит. Вы меня смущаете. Не надо.
***
– Что же, рассказывать? Ну, слушайте. Про восстание сипаев Вы, конечно, слышали и читали.
– Да, капитан. – профессор насторожился, я это чувствовал.
– Так вот, я был одним из предводителей этого восстания.
Он задумчиво кивнул.
– Вы уже догадывались?
– Не сказать, что догадывался, но теперь многое встало на свои места. Теперь понятна Ваша нелюбовь к "представителям цивилизованного мира". 

***
– Что же, сударь, как мы будем Вас наказывать?
Спрашивал он мягко и чуть насмешливо, но отнюдь не гневно.
– Как хотите. – пробормотал я, хмуро опуская взгляд. 
– Вы так равнодушны к своей участи? 
– Нет, но это ведь Вы здесь решаете. Захотите – и я вовсе не выйду отсюда живым... – на второй фразе голос дрогнул.
– Ну, что Вы! У меня и в мыслях нет подобного. Не думайте так, пожалуйста.
Его слова были искренни. Он придвинулся, положив свою ладонь на мою. Рука его была большая, тёплая. Наклонившись, он заглянул мне в лицо и негромко сказал:
– Ваше наказание будет: провести здесь со мной три дня. Потом я отпущу Вас. 
– Три дня? – я удивлённо взглянул на него. Он кивнул. – Но какой в этом смысл?
– Узнаете. А сейчас пойдёмте со мной. Вы, должно быть, голодны.
Действительно, лишь сейчас я вспомнил о том, что не ел с самого утра. Вслед на ним я вошёл в зал, служивший, видимо, столовой. Он пригласил меня садиться и сам сел напротив. 

***
– По-Вашему, раньше я играл сплошных херувимов? – насмешливо говорит Влад в ответ на вопрос журналиста: "Что, если Вам придётся играть негодяя?"

Влад поводит плечом и щурит синие глаза. Душа компании, улыбчив, душа нараспашку. Так некоторые думали. Ан, нет. 

Душу свою бережёт от посягательств. Чужих нескромных взглядов. Всё, что не нужно знать им, будет закрыто. 

Влад интересно мыслит. Нестандартно, можно сказать. Любит книги Бредбери и кино Тарковского. Как бы в довершение образа. 

Но в том-то и дело, что он не играет. У него нет вечной маски образа. А есть беззащитность одной только своей личности.

Влад думает, что надо менять что-то. Перестать курить, например. К сигаретам тянет, как к киносъёмкам. Привычка вредная. 

"Обязательно играть?" – спрашивает он и не знает ответа лично для себя. Кино можно бросить. Но это не так-то просто.

Влад размышляет, что проще бросить – кино или сигареты. Играет он пять лет. Курит гораздо дольше. Очевидно же.

Ему говорят, что он похож на инопланетянина. Он хохочет. Вот уж никогда не думал...

Влад размышляет. Было бы неплохо уйти от всего на уединённую планету. И думать о вечном. А не это вот всё. 

"Это вот всё" – кино, театр и тщета бытия. Второй развод не за горами. Он предчувствует тяжбу за имущество, но ему откровенно плевать.

Влад может жить при наличии у него клубков ниток для вязания, печатной машинки и спокойствия. Последнего у него нет. Он прикрывает огромные глаза. И закуривает.

Уйти, захлопнув за прошлым дверь. Заманчиво. Начать сначала.

Влад то невероятно активен, то часами застывает в неподвижности. Он, как никто, склонен к рефлексии. В голове роятся мысли, отражаясь в глазах. Лучистых и светлых глазах.

Не умея играть других, он раз за разом играет себя. Его личность выходит за рамки образов и ролей. Слишком значителен сам по себе.

Уж он-то никогда не страшился перемен. Влад может безжалостно распустить уже готовое вязание, если результат ему не нравится. Может перечеркнуть прошлое. 

Очень "марсианин". Очень человек. Простой и сложный. 

***
– Он весьма наблюдателен... Когда дело касается науки. Но... 
Капитан махнул рукой и отвернулся. Старпом сочувственно на него поглядел. Капитан немного постоял, потом развернулся обратно и продолжил:
– Но только вот он в упор не замечает... Того, что нельзя не заметить, по-моему. Моих... чувств к нему. 
Старпом понимающе промолчал. 
Капитан, испытующе посмотрев на него, продолжал всё более взволнованно:
– Я уже не знаю, как ему сказать. Да и нужно ли? Ещё испорчу этим всё. – он вздохнул, отрешённо глядя вперёд и вверх. Опустил голову, нахмурился, крепко сцепляя руки на груди.
– Ты-то что думаешь? 
Старпом пожал плечами. Ему хотелось бы посоветовать что-то дельное, но никаких мыслей по этому поводу не было. 
– Попробуй намекнуть ему, Сахиб.
– Намекал я. Не замечает. Или не хочет замечать. А прямо в лоб говорить такое как-то... – капитан вздохнул и вдруг тихо признался, – Не могу я ему сказать. Потерять его не могу. Пусть уж остаётся так, как есть. 
Сел к столу, закурил, жадно вдыхая дым.
– Ты же знаешь, что́ он для меня... Ещё тогда, когда подарки ему посылал, что-то чувствовал к нему. А уж потом... 
Помолчал, глядя, как обгорает сигара, превращаясь в пепел.
– Наверное, я слишком многого хочу. Надо бы довольствоваться тем, что есть, и не мучить себя. А я не могу так.
И уже другим тоном добавил:
– Ладно, извини. Ты и так после вахты, а я ещё тут, как всегда, лезу со своими любовными делами. 
– Что ты, Сахиб. Ты мне всегда можешь рассказать. 
– Спасибо. 

***
– Здесь должны быть интересные раковины. У Вас таких ещё нет. Сейчас...
С этими словами капитан стаскивает сапоги, закатывает штаны до колен и лезет в воду. 
– Куда Вы, капитан?.. – профессор растерянно маячит на берегу.
– Одну минуту, профессор. – доносится ответ. 
Они высадились сегодня на этот тропический остров. Профессор изучал местную флору и фауну, собирал растения для гербария, зарисовывал птиц в свой блокнот. Капитан же, очевидно, поставил себе цель: оберегать профессора от всего опасного, что может подстерегать их на острове. Опасного ничего не было замечено, но капитан всё равно зорко смотрел по сторонам. Потом он вспомнил, что коллекция ракушек, принадлежащая профессору, давно не пополнялась новыми экземплярами. И вот теперь ходит по мелководью, высматривая что-то в песке. Норовит забраться дальше. Там непременно найдутся красивые и редкие раковины для профессора. Тот тоже разувается и идёт вслед за капитаном. Капитан мимолётно смотрит на него через плечо, улыбается. Вдвоём они бродят в тёплой воде, поднимая своими шагами песок со дна. Им удаётся найти несколько раковин. Профессор сразу же их опознаёт. Капитан же твёрдо намерен добыть более редкие виды. Даже если для этого нужно нырять. Профессор его отговаривает, но капитан непреклонен. Он стаскивает через голову рубаху. Профессор старается не смотреть на открывшийся торс. Старается, но всё равно смотрит. Отдав ему рубаху, капитан идёт дальше в воду, которая доходит ему уже до пояса. Профессор ожидает его на мелководье. Капитан исчезает под водой и плывёт там, то и дело выныривая. Блики солнца  пробегают по его коже, мышцы рук ритмично двигаются, мокрые волосы то облепляют голову, когда он выныривает, то распушиваются в воде. "Морское создание в своей стихии." – невольно думает профессор. Капитан не успокаивается, пока не находит раковину, которой в их коллекции ещё нет. Раковина кораллово-розового цвета, изящно закрученная, похожая на рог нарвала. Он с довольным видом вручает её профессору. Профессор смотрит то на раковину, то на капитана. Он не знает, чем ему восхищаться больше. У капитана с волос течёт вода, капли блестят на коже, на ресницах. На ходу выжимая волосы, капитан направляется к берегу и ложится там на горячий песок. Профессор присоединяется, устраиваясь рядом, попутно записывая что-то в блокнот. Море рокочет рядом, мягко накатывая на песок, шурша им, оставляя на нём пену. По ясному небу плывут лёгкие облачка. Вокруг – простор и безмятежность, свежий запах моря.  Капитан прикрывает глаза. Непонятно – спит или просто лежит. Придвинувшись, профессор смотрит на него. Сначала украдкой, потом всё смелее. Так проходит несколько минут. Капитан, кажется, дремлет, профессор любуется им. 
Он даже потихоньку касается его волос, поглаживая тёмные влажные прядки. В какой-то момент ему кажется, что капитан сейчас проснётся, и профессор резко убирает руку. 
– Почему Вы остановились, профессор? – спрашивает капитан, не открывая глаз, и профессор продолжает. 

***
– Отпустите меня. – просит Серафима, но не получает ответа.
Тот, кто держит её здесь, в номере гостиницы, молчалив и спокоен. Роман Валерианович должен охранять её. Она это понимает. Но ей невыносимо здесь, она хочет уйти. Куда? Неважно. За окном – черепичные крыши домов и минареты мечетей Константинополя. Серое небо, пыль, толпы людей на площадях. Если уйти туда, в зыбкий жёлтый туман, можно заблудиться среди узких улиц, потеряться в толпе. Не думать, не вспоминать. Как бы ей хотелось не вспоминать! Муж предал, отрёкся. Алексей пропал. С ней только Роман Валерианович. Генерал. Их знакомство состоялось не самым лучшим образом. Возле горящих вагонов, от которых поднимался в зимнее небо чёрный дым, сидел неподвижный человек. Она кричала на него, называя зверем. Он спокойно слушал. Лицо его было мрачно, глаза огромны. Её голос отчаянно звенел в тишине, нарушаемой треском огня. А потом муж отказался от неё. Сказал, что не знает эту женщину. 
– Искренний человек. Ну, Ваше счастье, господин Корзухин. Пушной товар... Вон! 
Говорил он, Роман Валерианович. С негодованием и презрением говорил. Облачка пара от его дыхания растворялись в воздухе января. Губы его брезгливо искривились. И, странно, ей стало лучше. Словно он посочувствовал. Хотя именно ей генерал не сказал ни слова. 
Они снова встретились уже в Константинополе. И вот теперь Серафима словно пленница, он её сторожит. Неуклонно и настойчиво, не давая уйти. Это Алексей попросил его. А она изводится от тревоги, ей всё время хочется сбежать. Сидит у окошка, глядит на чужой город. Томится. В запальчивости кричит генералу, что ненавидит его. Генерал молчит. Нельзя понять, молод он или стар. Измождённое лицо, тонкие морщины на лбу, седые волосы. "Он тоже мучается. Бедный." – однажды думает она и сама удивляется своим мыслям. И понимает – не ненавидит она его. Всё-таки, генерал по-своему заботлив с ней. 
Генерал не зверь – человек. Глаза его человеческие, страшно усталые. Они манят, как пропасть. Они бездонны и холодны. Серые, несчастные и грозные. 
Ей тоже тяжело до того, что впору бежать без оглядки. Да куда убежишь? И так уж на край света их занесло. Оба они заброшенные, одинокие. У Серафимы возмущение происходящим переходит всегда в протест. Ей хочется что-то кому-то доказывать, действовать. А генерал замыкается в себе. У него внутри уже всё до пепла сгорело, уже нечему пылать. И гнева-то не осталось. Они – осколки ушедшей эпохи. Отброшенные за ненадобностью. 
Серафима ходит по номеру: от двери до окна и обратно. 
"Дубовый листок оторвался от ветки родимой..." – почему-то вспоминает строчку стихотворения. И они, как листья. Вот налетел вихрь, сорвал, подхватил. Настала ночь – южная, тёмная. Утихли голоса на улицах. Серафима не спала. Сидела на кровати, обхватив руками голову. Слёзы медленно ползли по щекам.
– Не надо. – голос прозвучал тихо и так мягко, что она не сразу его узнала.
Резко подняла голову. Генерал стоял в дверях. В темноте виднелся только силуэт его. 
– Плакать не надо. – глухо сказал, подходя.
Заметно было – растерян, не знает, что сказать. Он стоял над ней, возвышаясь, как молчаливая статуя. Высокий, в своей неизменной шинели. Серафима встала ему навстречу. Запрокинув голову, глядела в лицо. И вдруг прижалась лбом к его груди. Инстинктивно, от отчаяния. Генерал сначала замер, никак не реагируя. Потом осторожно погладил по голове. Едва касаясь, ощущая шелковистую мягкость русых волос. Она обняла его, крайне нуждаясь в утешении. Щекой чувствовала жёсткую ткань его шинели, пахнущую дымом и порохом. Генерал обнял её в ответ как-то неловко, неуверенно. Он не привык. Голубков попросил его найти эту женщину и не отпускать. Он так и сделал. Женщина иногда вела себя словно ребёнок: порывалась куда-то сбежать, влезть в неприятности. Он просто удерживал её от этого. Заботился, но ничего более. Она не стала для него проблемой, наоборот – спасением. Не будь её, он бы измаялся от горьких мыслей. Генерал начал привыкать к тому, что каждый день рядом она. Такая хрупкая, маленькая, но с характером. Нет, ни о какой романтике речи не шло. Он просто не допускал такой мысли. Не до того ему было – измученному своей судьбой человеку. Пребывание их вместе было грустное – генерал мрачен, она плачет, когда думает, что он не видит этого. Он видел, но не знал, что сделать, как помочь. Как поможешь? Утешать – это не по его части. 

Жалости в нём нет, её Хлудов в себе вытравил. А вот совесть не вытравишь. Потому и снится ему тот солдат. Снится и молчит. Молчание его – страшнее всего. Генерал помнит, как велел этого солдата повесить. Солдат кричал на него, забыв всё, забыв, кто перед ним. Но генерал казнил его не за это. Не солдата хотел он уничтожить, а совесть свою. Но нет, её так просто не уничтожишь. Его совесть с укором смотрит на него из светлых глаз солдата. Смотрит холодно, беспощадно. Во сне генерал стоит перед ним, как осуждённый. Ему нужно, чтобы солдат поговорил с ним. Сказал хоть что-то. Он чувствует – только этот светлоглазый может дать ответы на его вопросы. В нём – гибель генерала и его спасение.
"Скажи что-нибудь! Не молчи! Не молчи..." – хрипло просит неузнаваемым голосом. С этой фразой на губах и просыпается. Только ночью он – настоящий. Только в этих снах. Днём Хлудов двигается, как автомат. Говорит отрывисто и резко. Чтобы лишнего не думать. Идеальная выправка, ровная спина, расправленные плечи. Но лицо – неподвижное, застывшее, взгляд ушедший куда-то. Мыслями он там – в своём сне, в песчаном карьере, наедине с молчаливым солдатом. Там всё жёлто-коричневого цвета сепии. Песок, небо, лица людей. Свет солнца белый, ровный и палящий. Знойно, как в пустыне. Хочется пить. Песок мелкой крошкой попадает в горло. Из печального оцепенения генерала вытаскивает внезапно появившийся человек. Голубков. Он так прост, так отрадно обычен. У него растерянный вид, добрые голубые глаза за стёклами очков. Он пришёл жаловаться. Не разобрав, кто это сидит в углу, тараторит с порога:

– Я пришёл сообщить о зверских преступлениях, совершающихся в контрразведке, причиной которых является генерал Хлудов...

Узнав генерала, он теряется ещё больше. Делает движение – снять очки. Так и не снимает. Генерал между прочим произносит:

– Приятное впечатление производите...

И чуть позже:

– А кому Вы хотели тут жаловаться на меня? 

На несколько мгновений маска мрачности спадает с его лица. Разглаживается морщина возле бровей. Лицо становится молодым. Даже какое-то подобие улыбки появляется.

– Так будьте любезны, в чём претензия?

– Вы приказали арестовать женщину...

Голубков, очевидно, надумал любой ценой защищать эту арестованную Хлудовым женщину. Генерал морщится: как её там? Серафиму.
Это ведь из-за неё Голубков пришёл жаловаться. Она кричала на Хлудова срывающимся голоском, стоя возле горящих вагонов. Генерал слушал, но оставался равнодушен. Ему плевать было, что говорят о нём, пусть даже ему в лицо.

– Если она не расстреляна, доставить её во дворец. – столь же равнодушно говорит генерал есаулу.

– Если Вы это сделали... – сдавленным голосом начинает Голубков.

– Ведите себя как мужчина. – огрызается генерал и велит ждать.

Они сидят на стульях в метре друг от друга.

– Если её нет в живых, я Вас убью. – говорит Голубков, и слова его весомы и тяжелы, как обычно у самого генерала. 

– Ну, что ж. Может быть, это лучший исход. – мечтательно произносит Хлудов.

В тоне его что-то новое. 

– Слушайте, Вы. Её нет. И не будет. Её расстреляли. – с каким-то мрачным упоением чётко говорит он. 

– Подлец... – шепчет Голубков.

Генерал протягивает ему револьвер. 

– Сделайте одолжение. Стреляйте. – первую фразу он произносит тоном просьбы, вторую – повеления. 

Легко поднимается и идёт в конец комнаты. Там он стоит в проёме между колонн. Ровный силуэт, контур фигуры в шинели. 
Голубков держит в руке револьвер, явно не зная, что с ним делать. Но генерал знает. Он рассчитывает получить пулю. 

– Кто она Вам? Любовница? – резко спрашивает. 

– Нет. Случайно встреченный человек. Я... люблю её... 

И бросает револьвер. 

Генерал морщится, как от боли. "Нужна любовь. Меня не любят." 

Прибегает есаул. 

– Расстреляна? – ровно спрашивает генерал.

Что-то у него в груди сжимается забыто и непонятно. 

– Никак нет.

Хлудов прикрывает глаза.

– Что с ней? – вопрошает Голубков.

– Тише!.. – ворчливо повышает голос генерал. – Почему не доставили, в таком случае? 

– Генерал-майор Чарнота, ворвавшись в контрразведку, арестованную отбил и увёз.

Голубков ошалело бродит по комнате, то подходя к есаулу, то прижимая руку ко лбу. Он пытается сообразить, как поступить дальше. Хлудов спокоен.

– Так вот... Жива. Жива Ваша женщина Серафима. – говорит генерал, и палящее солнце его снов отступает от него, сменяясь мягким светом. 

***
Маленькое кольцо в простой, скромной оправе, с блестящим золотисто-розоватым покрытием вместо камня. Комната, мебель, скоящая в ряд, дремлющие люди. Полумрак, сонная атмосфера, тишина. Розовый тюль, висящий на гвоздях. 

***

Если бы его спросили, кто ему этот профессор, капитан ответил бы со своей невозмутимой улыбкой: "Коллега. Друг." И это была бы правда. Капитан сам в это верит. Они оба верят. Занятия наукой, обсуждения прочитанных книг, беседы о море. Ничего больше и не нужно. Впрочем...

Разве совместных исследований мало, чтобы сблизиться? Испытать друг к другу симпатию.

Капитан ещё до всех событий отправлял ему посылки. Чудеса моря в стеклянных ящиках. Профессор изумлялся. Радовался, как ребёнок.
Уже называл отправителя посылок "Своим Таинственным другом." Капитан хотел предоставить ему самые красивые, самые отборные раковины. С этой целью бродил по морскому дну, высматривая в песке добычу. Извлекал раковину, придирчиво осматривал. Улыбался, найдя редкую.

Веточки кораллов, рисунки подводной живности, фотографии. Всё, что он мог ему подарить. И капитан чувствовал, что готов дарить снова и снова.

Газеты сообщали об экспедиции, в которую, кроме прочих, отправляется профессор. "Думаю, "Нарвала" нужно искать в южной части Индийского океана..." – сказал в интервью профессор. Капитан принял эти слова к сведению.
Профессор желает увидеть в Индийском океане "Нарвала"? Что же, значит, профессор увидит "Нарвала".

Встреча произошла там, где планировалась – в южной части Индийского океана. Профессор смотрел на синий светящийся объект в волнах восхищёнными глазами. План капитана удался. Даже с некоторыми приятными бонусами. В виде того же профессора на борту Наутилуса.
 
Капитан расхаживает по каюте, сложив на груди руки. Он не смотрит на своих гостей, когда говорит, что они нарушили его уединение. Он чувствует взгляд профессора на себе. 

"А Вас... Профессор... Я попросил бы остаться." 

Слова падают в тишину каюты весомо и мягко. Профессор остаётся. Они смотрят друг на друга через всю каюту. Глаза капитана задумчивы, на дне их – скрытая радость. 

Профессор понимает, кто был его "Таинственный друг". Капитан держит в руках его книгу – бережно, ласково. От вида этого что-то горячо сжимает в груди. Но капитан идёт дальше – он улыбается тепло и искренне. Он склоняется над профессором, будто прося о сближении. 

Глаза капитана – серо-синие океаны. Голос – то сталь, то бархат. Руки горячие и сильные. И эти руки то и дело мимолётно касаются профессора. Профессор смущённо улыбается. Он сам не знает, как притягательна его улыбка. Зато это знает капитан. 

У профессора пышные, словно облачко, волосы и восприимчивые серо-голубые глаза. Он внимательно слушает всё то, что говорит ему капитан. Море мерцает вокруг них. 

Пленительная синева глубин окрашивает их лица и фигуры цветом индиго. 

– Знаете, я решил совершить подводное путешествие вокруг света. Если Вы согласны, профессор – будете помогать мне в моей работе.

Профессор согласен уже заранее.