Небо было ясное, морозное, сияли звёзды. Снег хрустел под ногами. Трамваи ходили все обледеневшие, фары их сквозь холодный воздух светились расплывчато. В доме горели окна – оранжевые квадраты на фоне темноты. Дом казался громадным, тёмным, фонарь едва освещал облупившуюся надпись на фасаде: “Номера деловой двор.” В этом двухэтажном здании раньше находилась гостиница. Теперь это было актёрское общежитие. Здания все в Омске были небольшие: в четыре, пять этажей, среди них попадались иногда совсем деревенские бревенчатые дома. Виднелись на горизонте фабричные трубы, очертания заводов. 


 


Маленькая, хрупкая женщина зашла в комнату, где жила вместе с матерью и сыном. Мать вышла ей навстречу. Была она, несмотря на возраст, представительная, видно, что когда-то слыла красавицей. Худощавая, высокая, со строгим лицом. Она куталась в шаль и смотрела слегка прищурясь. 


 


– Что долго-то? – спросила глуховато и тихо. 


 


Таисия разматывала с головы платок, поправляла короткие чёрные волосы, рассказывала о репетиции в их театре. Мать покачивала головой. Кому сейчас до балетов, когда война? Лидия Ивановна искоса поглядывала на дочь. Лицо тонкое, глаза огромные, голубые, возле них – тонкие морщинки. Повзрослела, прежде девчонка была. Повзрослеешь тут, когда такое на неё свалилось. Лидии Ивановне тот шустрый, вертлявый человек не нравился. Но дочь влюбилась и вышла за него замуж. Муж её – артист с “прошлым” – восемь лет в лагерях, враг народа и всё прочее. Но сначала жили ничего – Вацлав играл в театре, Таисия танцевала балет. Года два так-то пожили. Сын Владик у них родился. Родился слабенький, восьмимесячный. Потом Таисия с мужем поехали в Таганрог – думали там поработать. Хотели и жить там обосноваться. Не вышло – Вацлаву, как врагу народа, власти велели выехать. Да и Владик там заболел сильно – что-то с желудком. Еле выходили. Вернулись в Омск. Потом война. Вацлава забрали повторно. Сначала сидел в Омской тюрьме, теперь неизвестно где. Таисия без мужа стала замкнутой, молчаливой. Затаилась в себе. Любила она этого Вацлава крепко. Как же – красавец, серые глаза с поволокой – томные, шляпа набок… Причаровал. Теперь судимость Вацлава за контрреволюцию и шпионаж висела над семейством тучей. Таисия была жена врага народа, Владик – сын врага народа. 


 


Зимой Владика, закутанного в какие-то шали, найденные в шкафу, выпускали погулять. Он медленно спускался со ступенек крыльца, держась за перила. Шёл по двору, косился по сторонам. Окна общежития поблескивали, отражая улицу. Несколько деревьев росли в отдалении, ветви их почти касались крыши, загораживали окна.


 


Он ходил по хрустевшему снегу, разглядывал чужие следы на нём. Касался кованых ворот. Они тихонько скрипели старым железом. Этот звук был загадочен и печален, как свист ветра в печной трубе. Ворота почти никогда не закрывались. На них можно было кататься, что он и проделывал.   А в городском парке был большой фонтан, который, правда, не работал толком. Зато с наступлением холодов, таких, как сейчас, фонтан превращался в каток. 


 


Первое его воспоминание из детства – это, пожалуй, запах клеёнки, из которой была сделана его ванночка для купания. Она была складная, как старые раскладушки. Поначалу для него существовала во всём огромном мире только одна маленькая комната в актёрском общежитии. В этой комнате он жил вместе с мамой и бабушкой. Мать была балерина – изящная и красивая, с кукольным лицом, с большими голубыми глазами, которые глядели пристально и строго. Этот взгляд как-то не подходил к её хрупкой внешности.


Про отца Владику говорили, что тот на войне. С некоторых пор Владик в этом сомневался. Во дворе сказали, отец – шпион.


 


Владик чувствовал, что взрослые недоговаривают. Чувствовал, что не такой, как другие дети, у которых отцы на войне. Его отец был шпион. Мать и бабушка о нём избегали говорить при Владике. Это лишний раз доказывало наличие некой загадки. 


 


Загадки были везде: в грустных глазах матери, в том, что она, как бабушка, стала курить. В том, что мать с бабушкой иногда вдруг замолкали, если он входил в комнату. Владик знал: они говорили об отце. Сам он его почти не помнил. Однажды пытался вспомнить. Крепко зажмурился, видя разноцветные пятна в темноте. Отец не вспоминался. В голову лезли всякие посторонние мысли. Он открыл глаза и вздохнул как взрослый.


 


Мать он видел только вечером, если к тому времени не спал. Небольшого роста, коротко стриженная, она похожа была на девочку-подростка. Она ожидала какой-то лучшей жизни, когда война кончится, муж вернётся, и всё пойдёт по прежнему. Её жизнь превратилась в ожидание с тех самых пор как, вернувшись однажды домой, Таисия застала разгром в квартире, испуганную мать и плачущего Владика. Вацлава забрали, как забирали больше десяти лет назад, когда они ещё не были знакомы. За что забрали – этого она не знала. Вацлав мало рассказывал о своём прошлом. Если же и рассказывал, то в этих своих историях всегда выходил героем, боровшимся за правду. А как оно было на самом деле – неизвестно. Первые несколько лет Вацлав провёл здесь же, в Омской тюрьме. Таисии, по крайней мере, было спокойнее – муж неподалёку. Свидания с ним ни разу не разрешили. Таисия посылала мужу, по его просьбе, театральные репертуары. В письмах она сообщала, что живут плохо и Владик хворает. Что они голодают, что однажды Владик с голоду съел кусок мыла. Вацлаву удалось передать ей несколько костюмов для сына. Потом мужа куда-то увезли “по этапу”. 


 


А Вацлав в день, когда его забрали, купал сына в тазике. Тому два года всего было. Когда открылась дверь и вошли люди в форме, Вацлав тут же понял: за ним. Он угадывал их уже каким-то чутьём. Знал, что после первой отсидки от него не отцепляется так просто. Тем более, сейчас, перед возможной войной. А Омск, оказывается, тоже стал режимным городом. 


– Дворжецкий Вацлав Янович?


– Да. 


– Документы.


Владик поглядел на незнакомых, подумал, заревел. Вацлав отдал его испуганной тёще. 


Двое стояли у дверей, двое занялись обыском.


Стали открывать шкаф, выдвигать ящики стола, просматривали фотографии. Вацлав отрешённо стоял рядом. Всё это было ему знакомо. 


Провели обыск, перерыли всё, ничего не нашли, но радоваться было рано.


– Собирайтесь!


– Осмелюсь спросить, за что? – Вацлав хитровато покосился на уполномоченного. 


– Там разберутся. 


Часовые приготовились к конвоированию арестованного. Вацлав поглядел на тёщу, на сына. Жены дома не было.


– Владинька, не плачь, я скоро приду. – Владик непонимающе таращил глаза.


 


Он засыпал под говор соседей за стеной – артисты возвращались поздно. У кого-то работало с шипением радио, сквозь помехи пробивались позывные. Сигналы летели из разных концов страны. Таисия в это время тоже прислушивалась к шипению радио, к шуму постепенно затихающего дома. На людях она держалась гордо и независимо: игнорировала сплетни о своей семье и разговоры за спиной. Никто не должен видеть, что ей тяжело. Она и Владику внушала, чтобы он не обращал внимания, если кто-то из ребят ему что-то про отца скажет (такие случаи бывали). Таисия пыталась убедить сына, что эти мальчишки просто глупые, вот и несут невесть что. Владик смотрел исподлобья и, кажется, не очень-то верил. Сама она думала: мальчишки говорят – значит, слышат от взрослых. Ну, конечно, сплетни ходят. И, хотя в глаза ей никто ничего не скажет, но шептаться о ней будут. И сыну всякие гадости говорить. Вот что скверно. Приходится говорить Владику, что отец его на войне. А во дворе ему говорят обратное. И он понимает, что мать его обманывает.


 


Несмотря на внешнюю хрупкость, Таисия была женщина сильная, вымуштрованная балетом, иной раз даже грубоватая в словах и действиях. Изящная, с большими глазами и кукольным лицом. Многие на неё заглядывалась, но к более решительным действиям не переходили. Во-первых, из-за её репутации жены врага народа. Во-вторых, из-за сурового и непримиримого нрава Таисии. Все знали, что она ждёт мужа. Любила она Вацлава чуть ли не до фанатичности, и продолжала любить, несмотря ни на что. Помнила, как увидела его в театре: высокого, стройного, с породистым тонким лицом и томным взглядом серых глаз. Ему, казалось, всё было нипочём: он одевался франтом, шляпу сдвигал на бок, говорил важно и со значением. Словно не сидел в лагерях восемь лет. Был он никогда не унывающий, всегда бодрый, с новыми идеями насчёт спектаклей. Сразу простив ему прошлое, Таисия вышла за Вацлава замуж. И даже теперь она в этом не раскаивалась, ведь, как-никак, знала на что идёт, связывая свою жизнь с “сидельцем”. 


 


В общежитии всегда стоял шум, особенно по утрам. Из квартир раздавались голоса, хлопали дверьми. На общей кухне гремели кастрюлями. Дети и собаки путались под ногами. Один пёс лаял и рычал громче всех, на него шикали, крича по направлению к одной из дверей:


 


– Филь, уймите кобеля своего!.. Вот наказание-то… Развели собак – скоро людям будет негде жить.  


 


Филь ворчал что-то за дверью, потом высовывался и покрикивал на собаку. Голоса у обоих были хриплые – что у пса, что у хозяина. 


 


Во дворе кучер запрягал в сани лошадь, чтобы везти директрису театра. Было ещё темно, на окнах густым слоем выросли за ночь ледяные узоры. Сквозь сон Владик слышал, как собиралась на работу мать. Он забирался глубже под одеяло. Сон окутывал мягким и плотным туманом мысли. Звуки доносились словно издалека. Хлопала дверь – ушла мать. На кухне возилась бабушка. Бабушка Лидия Ивановна была высокая, худощавая, сурового нрава, хотя внука любила и жалела, а тот к ней тянулся даже больше, чем к матери. Мать была иногда недоступна из-за своей строгости, красоты, слишком прямого и твёрдого взгляда. Она была замкнута в себе, своих мыслях, никого не посвящая в сокровенные переживания. “Себе на уме.” – говорила со вздохом о ней бабушка. Лидия Ивановна видела, что и Владик становится всё больше похож на Таисию, и это настораживало. 


Владик весь день слонялся по квартире, выглядывал в окна, дышал на стекло, чтобы вытаял кружок. В этот кружок было видно двор. Потом кружок постепенно снова затягивался ледком. Морозные узоры блестели и напоминали какие-то растения, вроде ледяных папоротников. Владик подолгу их разглядывал. Он рос замкнутым, молчаливым. Мать иногда даже пугала его отрешённость, недетская серьёзность во взгляде.


 


Но вот вернулся отец.


Вацлав был не тот, что шесть лет назад. Он стал словно незнакомцем. Как дальний родственник, который вдруг явился, и не знаешь, что с ним делать. Волосы его, раньше чёрные, теперь поседели, у глаз появились морщинки. Конечно, он уже не являлся тем франтом, каким она его увидела впервые. Но дело было не в этом. Что-то изменилось в нём самом, и в ней. 


 


Быт семейный не заладился. Появились разногласия. Владик отца и не признавал. Он просто забыл его. Вацлав пытался с ним говорить, но сын отвечал односложно, сдержанно. 


Владик тоже стал другим, подрос, вытянулся. Вацлав его помнил маленьким пучеглазым ребёнком с круглыми щеками. Теперь же Владик был худощав, с большой головой, тонкой шеей, высоким, как у Вацлава, лбом. И очень неприветливо смотрел на отца. “Конечно, ему тут наговорили, пока меня не было.” – с недовольством думал Вацлав.


 


В результате, он стал испытывать чувство, что он чужой в собственной семье. Жена сторонится его, будто они едва знакомы. Сын глядит затравленным волчонком. Зачем она, такая семья? Его снова приняли в театр, и он погрузился в творческую работу. Таким образом, Вацлав меньше видел жену и сына, следовательно, меньше думал о том, что они и без него обходятся, и уже привыкли. Они, действительно, привыкли.


 


Подходя к общежитию, а потом к двери их комнаты, он волновался. И вот дверь открылась на его стук. Перед ним была жена, которую он шесть лет не видел. Та же, и не та. Такая же тонкая и стройная, но словно повзрослевшая. В каком-то простом, но очень ей идущем платье с отложным воротником. Уж кто-кто, а Таисия всегда умела одеваться со вкусом. Даже тогда, когда хорошо одеться было не на что. 


А лицо у неё стало другое: жёстче, что-ли… Появились морщинки около губ и возле бровей. Смотрела она растерянно. Они оба растерялись. Вацлав чувствовал себя странно: будто не к себе домой пришёл, а в гости, да ещё, вдобавок, без приглашения. 


 


Он заметил, что из-за двери выглянул мальчишка. Владик. Сын. Вацлав позвал его, а Владик посмотрел исподлобья и убежал. Это тоже было неприятно. 


 


Вацлав знал за собой некоторый проступок. Живя на поселении, он сошёлся с местной женщиной. Но он полагал, что об этом никто не узнает. “В самом деле – велика ли важность! Ведь вернулся же я. Мало ли что там, на поселении, было.” Однако, внезапно всё выяснилось. Та женщина написала ему письмо, сообщая, что у них родилась дочь. Его не было дома, письмо попало в руки Таисии. Прочтя, она долго смотрела в пространство пустым взглядом. Когда муж пришёл, она молча отдала ему письмо. Вацлав сразу почувствовал неладное. Потом он пожалел, что дал той женщине свой адрес. Таисия теперь с ним не разговаривала. Жизнь в семье стала совсем тягостной. В конце концов ему это надоело. Жена сурово молчит, сын ведёт себя с ним, словно чужой мальчишка. Вацлав не любил долго унывать и терзаться угрызениями совести. Администрация театра ему дала комнату, и он в неё переселился от семьи, собрав свои немногочисленные вещи. Всё пошло по старому. 


 


– Ну, пускай уходит. Без него сколько жили, и теперь проживём. – говорила Лидия Ивановна, худой рукой гладила Владика по стриженной голове. 


 


Таисия хмуро отмалчивалась, курила много. Владик толком ничего не понял. Отец пришёл и ушёл, будто и не бывало.


 


***


Он не дрался с ребятами, не лазил по заборам. При этом и особенно покладистым тоже не был, при случае проявлял упрямство. Никто не мог бы сказать, о чём он думает. 


В школе учился средне. Бывало, его вызывали отвечать, а он не выходил молчал. И только потом голосом, исходящим словно не от него, говорил:


“– Я не знаю.”


Он по-прежнему часто бывал в театре, где работала мать. Таисия преподавала танцы в кружке, где занимались девочки его возраста. Они последовательно выполняли движения, а Владик сидел в стороне на стуле. Иногда, когда для танца требовался кавалер, Таисия говорила ему:


 


– Владик, встань с девочкой в пару.


 


Одна девочка однажды отказалась с ним танцевать: вплоть до ухода из кружка. Она думала, что Владик над ней смеётся. А он просто улыбался. Разве виноват он, что улыбка у него такая? Ему уже было одиннадцать лет. И в один день его жизнь изменилась. Когда он увидел в окно ту девушку.


 


Девушка шла по двору с чемоданом в руках. Значит, только заселяется. В черном пальто и голубой шляпе с вуалеткой, стройная, высокая. Нездешняя, наверное. Владик всё поглядывал на неё, когда она проходила мимо. А потом решился и постучался к ней в квартиру. Почему-то чувствовалось – она его не прогонит. Девушка открыла, удивлённо глядя на мальчика.


 


– Можно? – он держался за дверь, готовый её закрыть, если откажут, – К Вам в гости?


 


– Ну, проходи, – растерянная девушка пропустила его в квартиру, – А я тебя видела уже. Ты в другом конце коридора живёшь, верно?


 


– Да. 


 


– Как тебя зовут?


 


– Влад. – он глядел немного исподлобья.


 


– А меня – Рива Яковлевна. Будем знакомы.


 


Девушка пожала его руку своими тонкими пальцами. 


 


Вблизи она казалась ещё моложе. У неё были чёрные вьющиеся волосы и серо-зелёные глаза с ласковыми искорками. 


 


Рива Яковлевна была режиссёром в театре, где работал Вацлав. Она поняла, что этот худой большеглазый мальчик – сын артиста Дворжецкого. Мельком видела и его мать Таисию. Их семейную историю она знала из разговоров и сплетен окружающих.  Мальчика ей стало жалко. 


 


– Хочешь чаю? – спросила она, не зная, с чего начать разговор.


 


Владик кивнул, всё ещё глядя исподлобья. 


 


За столом он сидел спокойно, стакан с чаем держал обеими руками, время от времени поглядывал на Риву Яковлевну. Взгляды были любопытные и настороженные. 


 


Они подружились, несмотря на разницу в возрасте. Владик скоро перестал дичиться, рассказывал о себе, постепенно выходя из своего “оцепенения”. Рива Яковлевна понимала – мальчику необходимы именно такая дружба и такое общение. Во Владике, под всей его напускной суровостью и отчуждённостью, была чуткая душа, очень ко всему восприимчивая. 


 


Рива Яковлевна скоро стала второй женой Вацлава. В первую встречу он ей не понравился, показался пустым и нагловатым франтом. После, работая с ним, Рива заметила, что он умён, а, кроме того, умеет обращаться с женщинами. В Вацлаве было что-то дворянское. Она попала под влияние его обаяния, совсем как Таисия когда-то. Они сотрудничали, вместе ставили спектакли. И вот, после одного из этих спектаклей, когда шли вдвоём по улице, Вацлав вдруг сказал: “Я, как это ни странно звучит, делаю тебе предложение.” Рива обомлела, но сказала: “Хорошо.” 


 


Они скоро поженились, и это тоже поспособствовало укреплению отношений с Владиком, ведь теперь она стала частью его семьи. Когда Вацлав и Рива переехали наконец в Саратов, в  их квартире внезапно появился Владик.


 


– Что-то случилось? – Рива Яковлевна растерянно оглядывала его. Владик стоял в прихожей в своём пальто, из которого успел вырасти, с чемоданом. 


 


– Нет… Ничего не случилось… – и вдруг, неожиданно:


 


– Ты – моя родная мачеха, я хочу с вами жить…


 


Она даже растрогалась от такого заявления. Обняла смущённого парня, потрепала по чёрным кудреватым волосам.


 


– Послушай, а маме-то ты сказал? Отпросился у неё?


 


Владик молчал.


 


– Нельзя же так! Ты что, не спросясь уехал? Надо ей сообщить, что ты у нас, а то она, наверное, места себе не находит. 


 


Вацлав немного поворчал, но всё-же был доволен. Он ощущал чувство победы. Победы над бывшей женой. “Вот как. Думала, отнимет сына у меня. А он вот взял да приехал.” Поглядывая искоса на Влада, отец тонко усмехался. Влад, ловя его взгляды, понимал, о чём отец думает. Сначала смутился, но после горделиво выпрямил плечи: “Да, вот захотел и приехал.” 


 


Таисии сообщили, но Владик так и остался у них жить. Странно это было: всегда немного чуждался отца, а теперь сам к нему сбежал. Хотя, сбежал он больше к Риве Яковлевне, с которой за последние годы ещё сильнее сдружился.


 


Таисия, конечно, ругалась, но что поделать. Сына вычеркнуть из жизни она не могла. Это не Вацлав. Но именно к Вацлаву Владик и сбежал после ссоры. Они повздорили, так уже бывало. Характер у обоих был не лёгкий. Однако, раньше они просто расходились по разным углам и пережидали ссору, а потом просто жили дальше, как ни в чём не бывало. А теперь Влад шарахнул дверью и ушёл. Таисия покричала ему вслед, чтобы заглушить в себе тревогу. Потом она ушла на работу, и ещё во дворе огляделась, но Влада там не было. Когда вернулась вечером, Влада дома тоже не оказалось. Комод был полуоткрыт. Сын вещи собирал. Она так и села. Куда он поехал? И вот, Рива сообщает, что Влад у них в Саратове. Влад являлся единственным, что связывало расставшихся бывших супругов, и в то же время “яблоком раздора”. И если Вацлав каких-то особых прав на сына не предъявлял, то Таисия оказалась ревнива. Влад должен быть её и только её. Сын был тем, кто принадлежал ей безраздельно. Правда ему, кажется, на это было наплевать. Таисия осознавала, что Влад скоро станет взрослым и тогда его не удержишь. Её права матери становились всё незначительнее по мере того, как сын подрастал.


 


Она его не провожала даже в армию. Правило у них такое было. Встречи-проводы не любили ни Влад, ни Таисия. Мать оглядывала сына. Внезапно пришло осознание: он уже не ребёнок, даже не подросток. Молодой парень. Как это быстро прошло время! Кажется, недавно был он маленький, смешной и пучеглазый, как совёнок. А вот, поди ж ты… Теперь сын как-то незаметно вытянулся, раздался в плечах, хотя так и остался худым. “В отца пошёл.” – подумалось вдруг. Как всегда, мысль о бывшем муже вызвала смутное недовольство. Она с каким-то тревожным чувством вглядывается во Владика, ища в нём черты Вацлава. Словно боится, что когда-нибудь и сын может огорчить её так же, как муж, пусть и какими-то иными поступками. Да, у него совершенно отцовский профиль, такой же высокий лоб, прямой нос. Но характер – не его. Вацлав порывистый, вспыльчивый. Взрывной, как сухой порох. Потом отходит, успокаивается. Общительный, никогда не унывающий. Этим, наверное, он и привлёк её когда-то. Владик – другой. Сдержанный, скромный, но при этом умеет настоять на своём, ещё как умеет.


 


Сейчас, остриженный под ноль, в дорожной одежде, сын кажется ей незнакомым, непривычным. В нём всё-таки остаётся что-то детское, но оно постепенно вытесняется мужским, взрослым. 


 


Отслужив положенные два года, Влад остался на сверхсрочную и вдобавок прислал письмо, что женится. 


 


– К чему так рано? – недоумевала мать. – И невесту в глаза не видели.


 


Теперь самостоятельность и независимость Влада проявились в полной мере. Без домашней строгости он мигом почувствовал свободу и сделал так, как сам хотел. “Ну, что ж, он уже взрослый, пусть делает, как знает.” – решила Таисия. 


 


Свадьбу сыграли, но это только так говорилось, что сыграли. На самом деле просто расписались, а потом на квартире была небольшая гулянка. Были армейские приятели Влада и подруги Альбины. В маленькой комнате было не протолкнуться. Кто-то из ребят играл на гитаре. Сидели кто где – на наскоро поставленных табуретках, кровати, подоконнике. Пели песни, хохотали. Влад, непривычно говорливый сегодня, что-то балагурил. Отвечал на шутки ребят, сам косил глазами в сторону невесты. Она сидела тут же, сохраняя некоторую важность. Волосы её были подвиты и уложены набок по моде. Изящная, с милым, немного удивлённым выражением лица. Владу ребята завидовали – красавицу отхватил. В армейском клубе на танцах с ней познакомился. Про Влада говорили – везучий. Заведующий аптеки, работа непыльная, квартиру предоставили, теперь вот ещё женился. Вскоре родился у них с Альбиной сын Саша. По этому случаю снова была гулянка. Влад, как и подобает молодому отцу, ходил гордый. Ему завидовали теперь ещё больше. Но, видимо, рано завидовали. Однажды он вдруг без всяких объяснений уволился из аптеки и уехал. Альбина с сыном остались. С женой Влад развёлся разом, тоже как-то вдруг. Об этом много говорили. Поняли, что, в сущности, никогда не знали этого парня.


 


Приехал он домой изменившимся, повзрослевшим и будто незнакомым. Теперь это уже не тот полуребёнок с открытым взглядом, которого провожали в армию четыре года назад. Пришёл он с вокзала прямо к отцу в театр, удивив и даже несколько напугав того своим появлением. Влад стоял в фойе театра с кованым чемоданом, в шапке-ушанке, надвинутой на лоб. Отец знакомил его со своим приятелем, что-то выговаривал. Влад поглядывал угрюмо и отмалчивался. Не знал, куда теперь себя девать, что делать. Остров Сахалин остался в прошлом, Влад туда больше не вернётся. Однажды, после крупной ссоры с женой, он просто наскоро собрался и ушёл, хлопнув дверью. Осознание, что натворил, пришло позже, но вернуться не позволяла гордость. Уходя всё дальше от дома, который прежде считал своим, он мысленно твердил: никогда не вернусь, никогда. Обида была жгучая, непереносимая. Ругал жену, ругал себя последними словами. 


Влад вдруг ощутил такую потерю, такое одиночество на этом острове, что решил уехать. Сейчас же. Немедленно. 


Подобно своей матери, он не умел прощать.


 


Влад заявил отцу, что хочет стать актёром, тем более, в Омске открылась театральная студия, а там преподаёт его мать. Вацлав растерялся, развёл руками, а потом принялся возмущаться. Влад слушал вполуха – бурную реакцию отца он предвидел. Вацлав не привык, чтобы с ним спорили, но тут и он оказался бессилен. Ведь этот странный парень – его сын – даже и не спорил, а просто упорно и неуклонно гнул свою линию. Влад не спрашивал – он ставил перед фактом. И ещё смотрел вызывающе, дескать: принимай меня таким, какой я есть, или не принимай вовсе.


 


Вацлав окончательно махнул на него рукой: как знаешь. Теперь он понял, что сын для него потерян. Парень вырос не таким, каким бы Вацлав хотел его видеть. Молчаливый, скрытный, вдумчивый – Влад всегда приводил в замешательство своими внезапными перформансами. А ведь он может быть откровенен, но только не с ним, не с отцом. С той же Ривой Яковлевной Влад дружит и советуется, с её мнением он считается.


 


Что ж, пусть так. Хочет прозябать в ТЮЗе на второстепенных ролях – хорошо. Он, отец, сделал всё возможное. Неужели этот молодой дурень не понимает, что для театра нужен талант, дарование? Внешние данные, наконец. А если этого нет – куда он лезет? 


 


Поговорив с приятелем и отведя душу, Вацлав пошёл на сцену – был его выход. На сцене он забывал все бытовые неурядицы. 


 


***


 


Вацлав ходил по комнате, активно жестикулируя.


 


– Ты представляешь: хочет быть актёром!


 


– Ну, что же в этом такого? – пожала плечами Рива.


 


– Как “что такого”? Да ведь он, глупый, не понимает, что это не для него!


 


– А может, именно в этом его призвание.


 


– Смеёшься? Он – и работа артиста! Да это вещи несовместимые! Там нужно быть ярким, энергичным, уметь найти подход к зрителю. Уметь приспосабливаться, в конце концов. Владик этого не умеет. И не научится. У него нелёгкий характер. 


 


– Да, приспосабливаться он не умеет. Но, я думаю, в искусстве важно не только то, что ты перечислил: энергия, подход… Во Владе есть то, чего нет во многих артистах: искренность. Он не умеет притворяться, не умеет играть на публику. Он такой, какой есть. 


 


– Но такой, какой есть, я ему говорил, он будет нужен только на эпизодических ролях. Играть всякую там мелочь. И он сам это понимает, но спорит только из детского упрямства. 


 


– Зачем же ты так? Пусть попробует. Вот в Омске открылась театральная студия, и он сказал: почему бы мне не поступить?


 


– Рива, пойми, он никогда не сумеет продолжить начатое мной. Характер не тот. Владик – не в меня. 


 


– Не в тебя. И твоё дело он не продолжит. Но, быть может, он сумеет сказать в искусстве своё слово. 


 


Вацлав махнул рукой, засмеялся:


 


– Ты любишь всех идеализировать. 


 


***





***


Так Влад попал театральную студию при Омском ТЮЗе. Это предложила мать, которая там работала преподавательницей танца. В то время говорил он тихо и значительно, какую бы чушь ни нёс. Был довольно нескладен, неритмичен, но умел всё это подать с чувством превосходства. 


 


– Влад, ты плавнее двигайся, – выговаривала Таисия сыну на занятии, – Что ты как медведь, право…


 


– Уж извините, Таисия Владимировна, я в балет не собираюсь. – усмехался он.


 


Девчонки-ученицы с интересом на Влада посматривали, улыбались. Влад был с ними дружелюбен, но в то же время недоступен. Однако, можно было увидеть, что он задерживает взгляд на одной из девушек. А она, хоть и старалась делать вид, что ей Влад не нужен, но нет-нет, да и поглядывала на него. Таисия это замечала и украдкой вздыхала. Ей не нравилось то, как развиваются события. У Влада на Сахалине осталась семья, сын Саша. А теперь… Матери ничего не оставалось, кроме как наблюдать и надеяться, что всё как-нибудь образуется. 


 


Света была маленького роста, хрупкая и изящная, как статуэтка. С тёмными, гладкими, коротко стриженными волосами. С пухлыми губами и большими глазами. 


Она была похожа этими глазами на самого Влада. 


Влад её сразу высмотрел и начал ухаживать. 


 


Когда однажды Влад пришёл домой поздно, мать принялась отчитывать его.


 


– И чем ты только думаешь, ведь взрослый человек вроде. Наверное, опять гулял со своей Светой… А она совсем молодая и оттого глупая, но ты-то должен быть поумней! Семью бросил, уехал – кто так поступает? Ну, повздорил с женой, а зачем же сразу уезжать? Помирились бы… 


 


Влад помолчал, посмотрел на мать. Было видно: сдерживается, чтобы не вспылить. 


 


– Чем она тебе не угодила? Ведь мог бы простить…


 


– “Простить”... – произнёс медленно и задумчиво, – А ты отца простила? 


 


Упоминание о Вацлаве, как всегда, выбило её из колеи. Таисия как-то сразу потеряла весь свой командирский тон. Мужа она не простила, и Влад знал это. От матери Владу перешла эта непримиримость. Он был добр, мягок, много позволял, старался не допускать резких слов. И всё-же злить его не следовало, ибо: “Бойтесь гнева терпеливых.” В конфликтах с матерью он придерживался тактики: отмалчиваться или уходить. Так что, либо сидел, угрюмо уставившись в пол, выслушивая упрёки Таисии, либо выскакивал из комнаты, хлопнув дверью со всей силы. 


 


Таисия нервничала, думала о сыне. Настораживал его характер, который, чувствовалось, принесёт Владу много неприятностей. Такие, как он, не умеют приспосабливаться, идут напролом. Не гнутся, а ломаются. Вот Вацлав, тот живо приспособился, жизнь наладил. А Влад так не может, хотя его доля много легче судьбы отца. Ушел от первой жены, сошёлся со Светланой, и кто знает, надолго ли? К женскому полу неравнодушен, всё норовит влюбиться в кого-нибудь. Но нет в его характере лёгкости, так присущей Вацлаву: тяжёлый характер. И не другим с ним тяжело, а ему с собой, со своим нравом упрямым и всё ищущим чего-то. 


 


Мать Светланы тоже беспокоилась. Дочь слишком часто начала упоминать к месту и не к месту какого-то Владика. 


Однажды они пошли покупать Свете валенки, но по дороге повстречали какого-то “пожилого человека”, каким Влад показался матери Светланы. Света сразу подбежала к “пожилому человеку”, стала с ним разговаривать, время от времени указывая на мать. 


Влад усмехался: “Ещё никто ко мне на свидание с мамой не приходил.” Мать Светланы подозрительно на него глядела. Длинный, худой, в полувоенной какой-то куртке. Глазищи внимательные, смотрят нагловато. Смеётся тоже как-то вызывающе. Она никак не могла понять, что Света нашла в этом лысом парне. Но та, похоже, всерьёз дышать без него не могла. 


***


По инициативе Влада они поехали узнавать насчёт экспедиции. Кое-как нашли нужное им учреждение, где можно было навести справки об Арктике. Влад походил возле, будто примериваясь, потом решительно сказал, отдавая Свете свою сумку:


– Я пойду, жди меня здесь.


Она села на лавку, глядя на окна учреждения, блестящие на солнце. Прошло где-то полчаса. Влад вышел, резко закрыв дверь. Уже по этому движению и по недовольному лицу было понятно, что ничего хорошего.


– Ну, что? – спросила Света, поднимаясь со скамейки навстречу.


Влад отмахнулся, сел, закурил, мрачно глядя под ноги.


– Ничего. – процедил сквозь зубы, перегоняя сигарету из одного угла рта в другой. 


Помолчали.


– Не вышло ни черта, вот и всё. Они там посмотрели на меня, как на идиота.


Медленно поднялся, взяв с её коленей сумку, доставая фотоаппарат.


– Сфотографировать храм, что ли. Не зря же приехали. – повеселевшим голосом сообщил. 


Они направились к храму. Там Влад ходил вокруг, то и дело щёлкая кнопкой фотоаппарата. 


Темнело, холодный ветер налетал с реки. 


Когда потом они шли от площади, Влад вдруг спросил:


– Ты, наверно, есть хочешь? Я тоже. Купим чего-нибудь. 


Голос его звучал уже мягче. 


В каком-то ларьке купили пирожок, потом делили его, сидя на лавке. Меланхолично жевали, думая, что всё идёт как-то не так. И что отношения к них тоже неясные, то ли дружба, то ли нечто большее. 


***


Однажды Влад привёл Светлану в гости, к ним в квартиру. Тогда Таисия и Лидия Ивановна поняли – всё решено. Их, как всегда, не спросили. Но к Светлане мать и бабушка Влада отнеслись хорошо, даже оставили ночевать. Девушка явно робела в незнакомой обстановке, Влад


поглядывал на неё ободряюще. Потом Таисия отозвала сына на кухню.


 


– Я вам вместе постелила. Но вы смотрите… Чтобы ничего такого! – шёпотом внушала она.


 


– Да не будем мы. – он покраснел.


 


Им нравились их отношения такими, какие есть – полудружеские, полуромантичные. Они довольно часто ссорились, но неизменно мирились. После окончания театральной студии пробовали жить вместе, снимали какие-то комнаты, но потом, разругавшись, расставались. Их матери с тревогой наблюдали за жизнью детей. Обе были против этих отношений, считая, что ничего хорошего не выйдет.


 


– Ну что ты к нему мчишься? – выговаривала мать Светланы, – Кто он тебе? Муж? 


 


– Он не муж! – пылко отвечала дочь, – Мужа можно обмануть, а он не муж! Он – любимый! 


 


Мать только рукой в отчаянии махнула. Светлана была упряма в своих стремлениях и очень молода. Совсем ещё девчонка, чем-то похожая на Влада, словно сестра.


 


Однажды они с Владом в очередной раз поссорились. Как всегда – из-за ерунды. Долго дулись друг на друга. Считали, что расстались “навсегда”. Потом Светлана увидела Влада в театре. Он стоял в ложе осветителей, скрестив руки на груди и, видимо, кого-то ждал. Такой он был красивый, недоступный… Светлана вышла из театра, боясь, что снова может начать страдать по Владу. Хотя, сказать по правде, она и так по нему страдала все эти месяцы. Влад догнал её на улице, взял за руку, повёл, как маленькую домой.


 


Дома стояли напротив. Молчали. Вдруг:


 


– Светка, прости меня. Я не знал, что ты та женщина, которую обижать нельзя.


 


 Их отношения начались заново. Таисия потихоньку сменила гнев на милость, да и мать Светланы в итоге тоже. Что было поделать? 


 


– Живите уж здесь. – со вздохом сказала Таисия.


 


– Ну, вот видишь, – говорил позже Влад, – Всё устроилось. А матери ты не бойся – она добрая. Но характером – генерал.


 


Свадьбы в этот раз вовсе никакой не было. Таисия ещё спрашивала поначалу: “Что же, так будете жить?”  Стали жить “так”. Влад иногда поговаривал, что надо бы пойти расписаться, но этого так и не сделали. Тем более, к тому времени уже и дочь у них родилась. Её рождение как-то примирило всех. Таисия, которая раньше Светлану не очень-то принимала, теперь успокоилась. Внучку Лиду из роддома несла именно она.


 


Влад тогда был на гастролях, но звонил каждый день.


– Ну, как там вы? 


– Всё хорошо. 


– Уже дома?


– Да. Девочка 


 


У Светланы дела в работе шли лучше, чем у Влада. Ему как-то не доставалось заметных ролей. В ТЮЗе они сообща выдумали пьесу, а летом ездили с ней всем коллективом по пионерским лагерям. Купались в Иртыше, вечерами сидели у костра, пели песни под гитару. Стволы деревьев озарялись светом огня, в далёком небе мерцали звёзды, от реки тянуло прохладой и сыростью. В камышах прятались выводки диких уток, среди зарослей скрипел коростель. Лёжа на траве, грызя какой-то стебелёк, Влад думал, что неплохо бы уйти в геологи, раз с театром ничего не получается. 


 


– Толя! – окликнул приятеля.


 


– А?.. – сонно отозвался Толя.


 


– Может бросим всё? Уйдём в экспедицию? Как ты думаешь?


 


– А что, и уйдём. – согласился Толя.


 


– А я? – спросила Светлана.


 


– Нет, Светка, баб не берём. Сугубо мужское дело.


 


– Неужто и в самом деле? Так и уйдёте в геологи? – протянула одна из девушек.


 


– А почему нет? – Влад подошёл к костру, шевелил в нём палочкой картошку.


 


– И жить в лесу будете?


 


– Допустим. – он отворачивался от дыма.


 


– Ой, комары вас заедят. И не верю я, что вы геологами будете. 


 


– Почему не веришь?


 


– Да так… И потом, отчего ты тогда в театре?


 


– А, сам не знаю. Надо бы бросить. Всё равно ничего путного.


 


– Ну, почему же? Ты вон пьесы же выдумываешь.


 


– Это так, баловство. – поморщился Влад.


 


– Ты таланта в себе не ощущаешь?


 


– Не ощущаю. И вообще я не хотел быть актёром. Это наш Соколов забил мне мозги искусством. 


Хочу какого-то настоящего дела. Чтобы нужным себя чувствовать.


 


– Так, может, ты и будешь в театре нужен. Не всё ведь сразу приходит.


 


– Не знаю, – он перебрасывал на ладонях печёную картошку, – В театре меня вот что смущает… Я говорю про серьёзный театр, а не наше баловство. Так вот. Надо громко говорить, чтобы в последних рядах слышно было. А это неестественно. Не могу я так.


Да и вообще, не подходит мне театр. Вернее, я ему не подхожу. 


Ну, ладно, хватит. Ешьте картошку, испеклась. 


 


Он был молод, чувствовал в себе силы на что угодно. Подобно отцу, придумывал любительские пьесы, играл в волейбол с местными ребятами, с острогой бродил по Иртышу в поисках рыбы. Иногда хотел и правда бросить всё и уйти “за туманом”. Омский ТЮЗ ощущался чем-то временным, а что будет потом – неизвестно. Особых способностей Влад в себе не замечал, как не замечали их и окружающие. Выходя на сцену, он порой начинал нарочно смешить зрителей, благо, зрители все были свои – ТЮЗовские ребята. Этакий “балбес с Омской улицы”, как его охарактеризовала одна из коллег. 


Его кудри уже начали редеть и седеть, хотя Владу не было и тридцати. В больших глазах часто появлялись искорки юмора. Он мог улыбаться сдержанно, мог – широко и по-детски. Усмехался негромко, низковато-бархатно. Смеялся неожиданно тонко, легко, показывая ряд белых, мелких зубов. 


В театральной студии он часто шутил, мог анекдот рассказать, чтобы все со смеху покатились. Таисия, видя, что сын начинает шалить, повышала голос: “Владик, вон за дверь!” 


 


Приехали Влад со Светланой домой с гастролей загоревшие, немного шальные от впечатлений. Таисия поглядывала на сына и невестку: молодые, непутёвые. Влад всё что-то мечется, никак не может своё место в жизни найти. Теперь вот начал что-то говорить про экспедицию в тайгу. Этого только не хватало! 


 


Дома они со Светланой много читали. У них только и было богатства, что книги из библиотеки и эта комната в актёрском общежитии в Газетном переулке. Они жили почти по Белинскому, с его: “Любите ли вы театр?” и бытом не интересовались. О нарядах не думали – хорошо одеться было не на что. Да их это и не волновало. Влад так и ходил в той шапке-ушанке и куртке. Но вещей в гардеробе стало больше, когда пристрастился к вязанию. Светлана с некоторым удивлением наблюдала, как он сосредоточенно плетёт нити.


 


Влад просто однажды увидел, как кто-то вяжет и засмотрелся. Это неким образом завораживало. Петли нитей, перебрасываемые с одной спицы на другую. Сплетение, переплетение нити, её мягкий, изящный узор. И Влад решил попробовать сам сделать такое же. Поначалу, конечно, не очень удавалось, но он был упорен. И постепенно его неловкие движения спицами превращались в чёткую последовательность. Чем больше он тренировался, тем аккуратнее выходили шарфы. Начал он именно с шарфов, как с самого простого. 


 


– Смотри! Получается… – довольно говорил, демонстрируя своё вязание.


 


Получалось у него всё лучше и лучше. Он даже начал подрабатывать тем, что вязал на заказ. С комично-серьёзным видом снимал мерки, прежде чем начать работу.


 


Когда сын был маленьким, с ним было и сложнее, и проще одновременно. Конечно, тогда он часто хворал, за ним нужен был постоянный присмотр. Но, тем не менее, тогда можно было говорить ему, что делать. Можно было взять за руку и увести. А теперь он взрослый. И нельзя ему сказать: "Владик, ты этого не делай." Вернее, сказать-то можно, но разве он послушается?


 


Вот Влад после гастролей поехал к отцу. Таисия восприняла это как предательство. Вообще, любое упоминание о бывшем муже вызывало у неё негодование. Любила она его, возможно, и до сих пор, но простить не могла. Да и не нужно оно ему, её прощение. У Вацлава новая жизнь, новая жена. И ребёнок. "Значит, мы с Владиком уже не нужны. Других надо." – думалось ей.


 


Таисия надеялась, что сын разделяет её обиду, но он внезапно поехал навестить отца. Узнав об этом, мать немедленно высказала всё, что она о бывшем муже думает. 


 


– Да хватит тебе. Что такого? – с поразившим её спокойствием сказал Влад, – Кстати, и Женьку наконец увидел. Ведь он мне брат.


 


Влад, ещё когда служил в армии, получил однажды письмо от отца и Ривы Яковлевны. “... Двенадцатого числа у нас родился сын Женя, твой брат…”


 


– Ну, отец, вот даёт!.. В пятьдесят лет – и ещё один ребёнок. 


 


Влад всё собирался повидать отца, мачеху и брата. И вот после гастролей заехал в Горький. Отец его визиту удивился, но, кажется, был польщён.


Повёл показывать квартиру. Разговаривал, по своему обыкновению, много. В квартире их встретила Рива Яковлевна, а из комнаты выглянул мальчишка. 


 


– Вот, познакомьтесь, – сказал Вацлав, – Владик, это Женя. Женя, это Владик. Пойдём, Рива, пусть молодые люди знакомятся. 


 


Женя с некоторым недоумением смотрел на брата. Отец ему рассказывал про Влада, но в представлении Жени брат – это мальчишка постарше его. А пришёл совсем взрослый дядька. 


 


– Здравствуй, – улыбнулся Влад. – Иди, не бойся. 


 


– Здравствуй. Я не боюсь. А почему ты такой… 


 


– Какой? Взрослый? 


 


– Ага.


 


– Ну, так получилось, Жень. 


 


Жене было лет восемь, в нём уже заметны были черты Ривы Яковлевны: густые брови, острый подбородок, чёрные мягкие волосы. 


 


Они подружились. Влад воспринимал брата как ещё одного своего ребёнка. 


 


Таисия с новой силой ощутила, что сын уже взрослый. Что теперь бесполезно его отговаривать. Куда хочет – туда и едет. Не воспрепятствуешь.


Вот так – растила-растила, ночей из-за него не спала, а он… 


 


Сколько горя перенесла она, когда забрали мужа. Как любила его! И что ж? Он предпочёл ей другую ещё там, на поселении. Надеялась, что хоть сын её обрадует, но вот... К отцу!


 


И всегда так. Сын её не спрашивал, поступал, как хотел. Да он никогда никого не спрашивал. Женился один раз. Развёлся, домой вернулся. Теперь вот у него уже новая жена. И он решил стать актёром. Только вот ролей, сколько-нибудь значимых, всё не было. Тогда Влад придумал уйти в геологическую экспедицию. Стал приносить домой специальные книги. Таисия этому воспротивилась.


 


– Надо подождать. Не всё сразу. – говорила она.


 


– А чего ждать? Мне скоро тридцать! – возражал Влад.


 


– Ну, уйдёшь ты в экспедицию, а Света с Лидой как? Оставишь их? 


 


В этих словах был явный намёк на Альбину и Сашу. Влад угрюмо молчал и сжимал челюсти. Нельзя допустить, чтобы сын забыл его, как Влад когда-то забыл отца за время его отсутствия. Отец не мог к ним вернуться. Но Влад может вернуться к сыну. Исключительно к ребёнку, но не к его матери. С Альбиной было закончено. 


С этой мыслью резко вставал и направлялся к двери.


 


– Ты куда?


 


– Курить. – бросал он, хлопнув дверью.


 


– Идиот. Всю квартиру уже прокурил! Когда отучишься от этой дряни... – ругалась мать, в досаде гремя кастрюлями.


 


Таисия и сама курила, на самом-то деле. С сыном была строга, но очень его любила и хотела им гордиться. Пальто и шапку ему купила, чтобы не ходил в своей военной куртке, как чучело. Пальто оказалось длинное, тёмно-синее, с шалевым воротником. Шапка "пирожок"... Влад не хотел всё это надевать. Когда померял – нахмурился, понимая, что выглядит несуразно. Длинная, свободная одежда ему не шла, висела на широких плечах, как на вешалке.


 


В тот день была плохая погода – всё небо затянуло тучами. Самолёт сделал вынужденную посадку на Омском аэродроме. Сотрудники бюро кинопропаганды, летевшие этим самолётом, чтобы не терять времени даром, зашли в ТЮЗ.


 


– Ищем актёров с амплуа “антигероя”. Есть такие? Можно посмотреть фото?


 


– Конечно.


 


И кто-то добавил со смехом:


 


– Есть один – вот уж антигерой, так антигерой!


 


Местные артисты в шутку позвонили Владу: “Приходи, тебя разыскивают.”


 


– Не знаю. Пойти что ли? – пожал он плечами, – Наверно, опять какие-то шутки…


 


Впрочем, с этими словами он полез искать “приличное” пальто, чтобы идти в ТЮЗ.


 


– Здравствуйте, Вы меня разыскиваете?


 


– Вообще-то… Нет.


 


Он смутился страшно.


 


– Значит, это наши разыграли! Простите, пожалуйста. 


 


Ассистентка режиссёра оглядела молодого человека странной, но запоминающейся внешности. 


Она записала его фамилию, имя, адрес. Взяла фото. 


 


– Ну, товарищи, признавайтесь. Кто мне звонил? – чуть позже спрашивал Влад.


 


Признаваться не хотел никто. 


 


– Зачем? Только дураком меня выставили. 


 


– Почему же? Вот гляди: станешь кинозвездой – ещё спасибо скажешь! 


 


– Да уж прямо. Тебе первому “привет” с экрана передам. Ага.


 


– Ловлю на слове.


 


На этом, казалось, всё и закончилось. В том фильме, для которого искали “антигероя”, он не пригодился. Влад усмехался: “Не вышла моя кинокарьера.” Но потом его вызвали к режиссёру, для кинопроб в фильм “Путь в бездну”. Ещё не до конца веря, он поехал в Ленинград.


 


На фотопробах он держался напряжённо, явно стесняясь. Движения его были размашисты, шаг широкий. Но когда он поднял голову… Глаза – огромные, внимательные, думающие, говорящие без слов. Отчасти они были полуприкрыты тяжёлыми веками и длинными ресницами, но когда этот человек раскрывал их полностью, то преображался, словно из его глаз шло сияние. Они могли быть в какой-то момент – голубыми, в какой-то – почти белыми. Страшные, притягивающие, зрачки – как проруби в синеватым льду пруда. 


 


Режиссёры, коих было двое, внимательно его оглядывали. И уже не было сомнений – они будут его снимать. Ещё неизвестно, в какой роли, но будут. 


 


Этот молодой человек нигде ещё не снимался. У него не было опыта. Он никогда не стоял перед камерой. 


 


Но этот молодой человек умел сиюсекундно заворожить, ничего не делая. Ему не надо было играть, он являлся личностью сам по себе. При всей его внешней угловатости и замкнутости – его глаза манили неотступно. 


 


Когда он ушёл, Алов с Наумовым переглянулись. Они понимали друг друга с полуслова. И этот молодой человек очень взволновал обоих, сам того не ведая. 


 


– Саш… 


 


– Да?


 


– Может, на Хлудова его?


 


И Светлана тоже ему сказала:


 


– Может, Хлудова?


 


– Да что ты! Я на эту роль и не замахиваюсь. Это роль такая, такая… Не дадут мне её. Да и не справлюсь я. 


 


В течение трёх месяцев его вызывали на фотопробы ещё два раза. Возвращался он озадаченным и растерянным. Положение дел оставалось неопределённым. Влад уже и надеяться на что-то перестал. Но, как выяснилось – рано. Утвердили его именно на Хлудова. Позвонили по телефону, сообщили. 


 


– Не знаю… Я так рад, но это ж такая ответственность! Боюсь я. Теперь не имею права не справиться. Мне доверили. Я себе никогда не прощу, если…


 


На первую съёмку ехал в сомнениях. Непонятно было – как примут, получится ли. Роль – сложнейшая. У Влада даже были мысли по поводу того, не зря ли приехал. Может, это снова розыгрыш ТЮЗовских актёров?


Не хватало духу зайти в кабинет. Вдруг скажут: “Зачем явился?” Поэтому Влад просто начал прогуливаться по коридору Мосфильма с независимым видом. “Если спросят, скажу, что гуляю.”


Проходящие мимо люди с некоторым недоумением смотрели на мужчину, который, напряжённо сжав губы и устремив взор вперёд, бродил туда и обратно. 


 


– Молодой человек, Вы что здесь ходите?


 


– Я… Гуляю. 


 


– Гуляете? Но у Вас скоро съёмка.


 


Съёмка? Значит, правда утвердили. Вместе с радостью он ощутил обиду: почему три месяца мытарили? Пошёл к директору выяснять отношения. В ответ на его гневную тираду директор сказал только:


 


– Молодой человек, это кино. Здесь всегда так. Разве Вы не знали?


 


– Не знал…


 


Влад даже хотел было возмутиться, но осознал: специфику работы в кино он не знает. А эти люди – знают отлично. Так что не нужно лезть на конфликт. Постоял, подумал. 


 


– Генерал Хлудов. Ну надо же. Просто не верится. – пробормотал себе под нос. 


 


В коллективе Влада приняли хорошо. К начинающему актёру отнеслись с пониманием, стремились объяснить, подсказать.


 


На него надели серую, длинную генеральскую шинель, что-то сделали с лицом – вроде и не гримировали особо, но вид изменился сразу. Сделали первые несколько кадров. Было неприятное ощущение от столкновения с камерой. Прежде Влад думал: актёры играют – камера им не мешает. Оказалось – это не так, камера отвлекала, иногда приближаясь к самому лицу, кружок объектива неотступно следовал за ним.


 


Вернувшись после первого съёмочного дня в гостиницу, он долго бродил по номеру, не в силах успокоиться. Когда наконец лёг, перед глазами возникали картины прошедшего дня. Хотелось с кем-то поделиться впечатлениями, но была уже ночь. Завтра после съёмок можно забежать к Виктору Калишу – бывшему преподавателю, что живёт неподалёку. После съёмок… Как непривычно.


 


– Киноактёр. – задумчиво произнёс Влад, соотнося это слово с собой.


 


Он долго над этим думал, уснул далеко заполночь, совершенно счастливый. 


 


Там, в Омском ТЮЗе, все были свои, игралось легко, непринуждённо. А здесь – люди, обстановка, город – всё незнакомое. Был страх – подвести, не суметь. Ведь не какой-то эпизод, а одна из основных ролей. Первые несколько недель Влад не мог опомниться, был внутренне скован, погружён в себя, продумывая, как бы лучше сыграть. Жил он в гостинице, но каждый день после съёмок прибегал на квартиру к Калишу, дабы поделиться впечатлениями и спросить совета. 


 


– Артист бежит… – замечал кто-нибудь из семьи, наблюдая за долговязый фигурой, широко шагающей к дому.


 


Придя, артист стаскивал в коридоре башмаки, бегал по квартире и зычно орал о происходящем на съёмках. 


 


– Там, знаете, столько массовки нагнали – целые толпы. И все куда-то спешат. Ощущение, что только ты ничего не делаешь! – тараторил, округляя глаза.


 


Постепенно он “вошёл в колею”, что называется. Привык к камере и постоянным переменам киноработы. Влад впитывал в себя мастерство, словно губка – воду. Наблюдал за другими актёрами, учился у них. Трудно было на озвучании: он не мог повторить голосом уже сыгранное, не попадал в интонацию. В перерыве подошёл к режиссёру:


 


– Что, плохо всё, да? Вам не нравится то, что я делаю? 


 


Тот постарался поддержать, успокоить. К каждому актёру нужен свой подход. И режиссёры понимали: его нельзя обидеть.


 


Однажды приехали к нему на съёмки отец и Рива Яковлевна. Владу об этом сообщили в перерыве, и он пошёл встречать. 


 


– Навестить решили? – спрашивал, обнимая “родную мачеху”.


 


– Да вот, заезжали за Женей на дачу, заодно к тебе… Ну, как дела?


 


– Вроде бы потихоньку идут.


 


– Получается?


 


– Стараюсь. 


 


Вацлав стоял чуть в стороне, поглядывал на сына прищуренным глазом. “Ну-ну, посмотрим, что из тебя получится, Актёр Актёрович.” Сам он от кино был довольно далёк – считал, что истинный артист должен играть в театре, но за Влада был рад. Всё-таки родительская гордость пересилила. “Немудрено, что потянуло его в актёрство. Рос-то в какой семье: мать – балерина, я – артист, бабушка – актриса, мачеха – режиссёр.”


 


Кстати, заметил: Владик, которого он считал сдержанным, “дичком”, оказывается, любит обниматься. Да и вообще, такое ощущение, что с Ривой Яковлевной сын более близок, чем с ним, отцом, и даже с матерью. И с Женькой он в дружеских отношениях, хотя разница между братьями – двадцать один год. 


 


Да, Влад не переставал его удивлять. Вацлав никогда не мог бы похвастаться, что знает своего сына как следует. Во Владике всё равно оставалась некая тайна. С Ривой он бывал откровенен, с отцом – нет.


 


На банкете по случаю окончания съёмок, Влад оглядывал ставших ему такими близкими людей. Год они проработали вместе, сроднились за общим делом.


 


– Влад, скажи что-нибудь.


 


– Да не умею я речи эти… – смущённо улыбнулся он, но встал с места.


 


– Забавно, правда? Мы так ждали, когда же доснимем, а теперь даже жалко, что всё уже закончилось. Очень грустно расставаться с “Бегом” и с вами. И я вам всем хочу сказать: Спасибо. Вы так хорошо ко мне отнеслись, поверили, что я на что-то способен, когда я сам в себя не верил. 


 


– Для тебя, Влад, всё только начинается. – заметил Владимир Наумович, – У тебя много ролей будет.


 


– Может быть будут, – пожал он плечами, – Но такой как эта – никогда. Что-то только раз в жизни бывает. 


 


Потом, после банкета, ему Баталов вручил карандашный рисунок на листе бумаги.


 


– Подпишись. На память. 


 


Баталов нарисовал его, и очень похоже. Влад улыбнулся.


 


Взяв протянутый карандаш, он вывел сбоку портрета: “Я вас люблю!”


 


14 января 1971 года состоялась премьера фильма “Бег”. Влад, что называется, “проснулся знаменитым”. С афиш, с экранов кинотеатров смотрели на людей его глаза. Он сам всё это время ходил, как шальной, не мог поверить, что человек на экране – он. Выбившись на широкую дорогу, не знал, за что взяться. Тщеславия не было. Была бесконечная благодарность к режиссёрам, которые доверили ему, начинающему актёру, такую сложную роль. Влад уже сейчас чувствовал – выше этого ничего не сыграет.


 


Слава его не испортила. К ней Влад относился с некоторым юмором. Себя привлекательным не считал и потому удивлялся, когда в него начали влюбляться. Его стали узнавать на улице. Слышать шёпот за спиной и замечать взгляды было смущающе. 


 


В семье, конечно, радовались. Светлана, так особенно. Она-то видела, как Влад этого хотел, добивался. Отец, кажется, лишь теперь посмотрел на сына серьёзно. Прежде ему Влад всё-таки казался ребёнком, который просто выдумывает что-то там насчёт профессии актёра. Вацлав полагал, что у сына это пройдёт. Не прошло. Ну, что ж, значит, так и быть. Раз уже затянула парня эта актёрская среда. А Вацлав по опыту знал: если уж затянула – не выпустит.


 


Владимир Наумович оказался прав – у Влада всё только начиналось, и впереди было много фильмов. Его ещё до премьеры “Бега” пригласили сыграть вора в детективе “Возвращение “Святого Луки”. Здесь, конечно, было легче. Во-первых, всё уже знакомо, во-вторых, сюжет и персонаж гораздо более простые. Тут не нужно такого внутреннего напряжения.


Вор просто тащил из музея картину, потом мотался с этой картиной, прятался от милиции. Доблестная милиция в конце концов его ловила. Влад только начинал кинокарьеру, и ещё сам не знал на что способен, поэтому брался за те роли, которые ему казались интересными, даже несмотря на то, что эти роли порой были гораздо ниже его возможностей. 


 


Премьера “Возвращения “Святого Луки” состоялась ещё до “Бега”. После Владу начали предлагать роли страшных бандитов. А он хотел играть человека. Пусть ошибающегося, но человека. Также Влад не хотел повторяться, зацикливаться на одном амплуа. Ему нравилось играть разных персонажей. Пусть сначала это будет один человек, а потом, в другой роли – совсем иной. Внешние данные Влада оказались пригодны для многих образов. Он мог быть на экране и злодеем, и героем, в зависимости от воли режиссёра. Очень удобно оказалось менять его внешность: надевать разные парики, приклеивать усы и бороду. 


 


Был сыгран пилот Бертон в “Солярисе” Тарковского, у которого давно мечтал сняться. Здесь тоже помог случай. Хотя роль была эпизодическая, он остался ею доволен. Тарковский, со своим непонятным, загадочным искусством образов, привлекал Влада. 


 


Далее – ещё пара ролей, довольно “проходных”, от которых не у Влада – у других останется потом ощущение того, сколько этот человек может, но как мало от него хотят. Играл он эти роли без особого энтузиазма, чувствуя уже, что это не то, не так… За одну из подобных ролей он получил премию, хотя у зрителей тот фильм успеха не имел. На премию Влад купил машину – ВАЗ-2102. Он постепенно вылезал из сложного финансового положения, в котором находился, несмотря на свой успех в кино. Нужно было обеспечивать детей, которых теперь стало уже трое. 


 


Снялся в фильме “Земля Санникова”. Фильм вышел несколько дурацкий, по мнению актёров, но зрителям понравился. Снимали на Камчатке, в Долине Гейзеров. Места – красивейшие: изумрудно-зелёные, на вид бархатные склоны гор на фоне нежно-голубого неба. Горные реки с прозрачной ледяной водой, белый пар, поднимающийся из-под земли.


Кроме того неподалёку, в Петропавловске-Камчатском жили Светлана с Лидой.


 


Со Светланой они к тому времени уже расстались. Без ссор и скандалов, как-то незаметно. Просто прошла та пора жизни, когда они были вместе. Дочь ни во что не посвящали – она привыкла, что отец на съёмках. 


 


Влад звал их к себе, но Светлана отказалась. Он не настаивал. Лида проводила у него каникулы, а с её матерью Влад теперь общался мало. Их отношения изжили себя.


 


Светлана с трудом, но научилась жить вдали от него. Смогла расстаться. В конце концов, у неё ведь была их дочь Лида, очень похожая на самого Влада. И выходило, будто он всегда с ней.


Он предлагал снова сойтись, но она отказалась. Ей думалось, что у Влада теперь новая жизнь – кинокарьера. А вечно сидеть и ждать его – муторно. И потом, она ревнива. Будет сидеть здесь и думать, что Влад там нашёл кого-то. Это было бы невыносимо. Так пускай лучше они расстанутся сейчас, чем потом когда-нибудь. Тем более Светлану пригласили работать в Камчатском театре.


 


Сказала об этом Владу однажды, когда шли домой. Он испытующе посмотрел на неё, ничего не сказал. Стал закуривать. 


 


– Уверена? – спросил коротко, взглянув исподлобья.


 


– Да.


 


– Ну, что ж, как хочешь.


 


Выдохнул в осенний воздух синеватый дымок. Они ещё потоптались на тротуаре, залитом дождевой водой, посмотрели на мокрые листья. Листьев сейчас почти не было на деревьях, только кое-где мотались на ветру оставшиеся. А под деревьями стояли двое и не глядели друг на друга. 


 


– Поеду. И ничего мне от тебя не надо. Никакой помощи.


 


– Ну, ты чего, Свет…


 


– Отстань.


 


– Ну, что ж, прекрасно. – Влад скрипнул зубами, отвернулся. 


 


Точно так же они стояли потом дома. Вещи были собраны, Светлана ходила по квартире, проверяя, не забыла ли чего. Заметив у Влада в ящике стола пачку фотографий, забрала из неё свои


снимки, чтобы они не напоминали Владу о ней. Ей было обидно: думала, Влад удержит, отговорит. Спросит: зачем вам уезжать? Нет, не удержал, не отговаривал. Что же, всё было кончено. 


 


Были в их несуразной совместной жизни хорошие моменты – когда родилась Лида; когда Влад вязал, а она читала вслух; когда они смеялись вдвоём.Светлана хранила эти воспоминания так же, как Влад хранил её фотографию, которую утащил с какой-то выставки. Особой беды в расставании с ней не видел. В конце концов, это же она сама предложила. Живут теперь на Камчатке, письма пишут, Лида к нему на каникулы ездит – чего же ещё? Отношения со Светланой остались в памяти как нечто молодое, глупое, но хорошее.


 


Из Омска он переехал в Москву, ближе к большой жизни. Там познакомился с Ираидой, манекенщицей. Сначала просто жил у неё, как у подруги. Эта дружба привела к тому, что вскоре они поженились, и родился сын Дима. Влад, впрочем, дома с новой семьёй почти не был – ездил на съёмки. 


 


Влад снова и снова пытался создавать семью, надеясь, что вот теперь-то брак будет прочен. Но вечно что-то происходило, и оказывалось, что нужен развод. К бывшим своим жёнам он относился хорошо, детей любил, навещал, но семью сохранить ему никогда не удавалось. Владу нравились женщины, он нравился им, но не умел отказывать. А уже потом, как честный человек, считал необходимым жениться. Но затем оказывалось, что они с женой – разные люди, следовательно, брак нужно расторгать. 


 


***


 


1975 выдался плодотворным. Влад ездил с гастролями по всему Союзу, параллельно снимаясь в трёх фильмах сразу. Две роли второстепенные, одна – главная. На неё-то и уходило больше всего времени. Приключенческий фильм “Капитан Немо” снимали в окрестностях Одессы. Влад жил в Белгороде-Днестровском, у своих друзей Адамянцев или “Адамянчиков”, как он их называл, вся семья которых стала для него просто родной. Вокруг – море и солнце. Солнца много, а море шумит доверительно и таинственно. Всё это, вместе с виднеющейся на горизонте старой крепостью, даёт ощущение попадания в книгу. Словно сейчас поднимется из глубин морских настоящий “Наутилус”.   


Владу выпала возможность снова ощутить себя мальчишкой, который зачитывается фантастическими историями, представляя себя их героем. Его и на эту роль пригласили из-за глаз, из-за взгляда. Не смутило режиссёра даже то, что Влад почти лысый. В юности у него были чёрные волосы, которые вились мелкими кудрями. Но годам к тридцати кудри начали стремительно редеть и седеть. Впрочем, это никого из режиссёров не смущало с самого начала. Влада либо оставляли в натуральном виде, либо надевали парики. Здесь парик, понятное дело, был неизбежен. Как и накладная борода. Всё это на нём смотрелось красиво и шло ему невероятно, гармонируя с глазами.


Это был период, когда его талант и способности пришли в полную силу. Влад уже не был молодым человеком – застенчивым новичком. Теперь он стал опытным актёром, со своими представлениями о работе. Несколько изменились его манеры: все движения стали плавнее, исчезли размашистость и неловкость. Он был уже не мальчик с затравленным взглядом, не “балбес с Омской улицы” – взрослый, статный мужчина. У него выработалась даже новая походка – не размашистая “Хлудовская”, а плавная, с шагом “от бедра”. С режиссёром Василием Левиным они сразу нашли общий язык, и съёмки проходили спокойно. Владу прежде не доводилось играть в детских фильмах, и он не делал различия, на кого рассчитан фильм. Играл всегда серьёзно, вдумчиво, чем и нравился режиссёру со сценаристом. Те, однако, книги не очень придерживались. Они замыслили нечто иное – превратить подводную одиссею в историю о борьбе сипаев за свободу. Всяческие благородные бунтовщики были в моде. Влад для бунтовщика казался слишком уравновешен, но зато у него были прекрасные глаза. Вдобавок к этому – высокий лоб мыслителя, звучный голос, взгляды, полные невысказанной тайны. Это было именно то, что нужно – беспроигрышный вариант. Недочёты сценария сглаживались хорошим актёрским составом и Зацепинской музыкой. Влад надеялся, что роль капитана Немо станет для него “вторым дыханием” в профессии актёра. Что с неё начнётся у него новая карьера. Но, увы, “Капитан Немо” не мог сравниться с “Бегом” или “Солярисом” – не тот уровень. И Влад очень скоро это понял. Фильм детский, сценарий его не без нелепостей… Что было делать? Но Влад старался, раз уж взялся. Капитан Немо в исполнении Дворжецкого получился гораздо добрее, теплее и великодушнее книжного. Тот, книжный, тоже не был плох – у него была своя правда, своё право мстить. Но у него не было бережного отношения к людям, внимания к ним – всего того, чем наделил персонажа Влад.  


 


***


 


Муж и жена Адамянцы или “Адамянчики”, как их звал Влад, сидели на изгороди, подобрав ноги.


 


Влад стоял рядом, ждал машину, чтобы ехать на съёмку. Был серьёзен, настраивался на работу. Вдруг начал смеяться.


 


– Ты чего? – поинтересовались Адамянцы.


 


– Вы сидите, как воробьи на ветке. – сообщил он, продолжая смеяться. 


 


Вечерами они ходили на лиман. Полоса песка тянулась вдоль воды. Песок был ещё тёплый от дневной жары. 


 


***


 


Влад был на гастролях в Таллине. Здесь же, за городом, жил у родственников его сын Саша. Влад заехал за ним, предложил:


 


– Хочешь, поедем со мной? 


 


Саша знал, что когда едешь с отцом – это всегда сулит какие-нибудь приключения. Влад часто брал сына с собой на съёмки, а в фильме “Капитан Немо” Саша даже снялся в эпизоде помощи восставшим жителям острова Крит. Просто пока устанавливали камеры, он крутился рядом, а потом режиссёр предложил:


 


– Владислав, может, Вашего сына тоже в массовку? 


 


Влад пожал плечами:


 


– Как он сам хочет. А, Саш? 


 


Тот, конечно, был согласен. Побыл в кадре вместе с незнакомыми дядьками из массовки. Рядом стоял отец – в “съёмочной” одежде, загримированный, с непривычной бородой. Отец разговаривал с дядьками из массовки, кивал им, Сашу потрепал по плечу, старательно делая вид, что впервые его видит. Было забавно наблюдать, как взрослые люди играют, точно дети.


 


Потом отец его спрашивал:


 


– Ну, что, понравилась наша работа? Сам-то не хочешь быть актёром?


 


– Не знаю. Нет, наверное. Пока.


 


– Может, оно и к лучшему. – задумчиво сказал отец.


 


– Почему?


 


– Наша профессия – непостоянная. Всё в ней зависит от случая. Да и привычка говорить чужие слова не развивает собственную речь.


 


– Ты бы не хотел, чтобы я стал актёром?


 


– Если захочешь – я препятствовать не стану. Не захочешь – тоже ладно. Это тебе решать.


 


– А дедушка не хотел, чтобы ты был актёром?


 


– Правда, не хотел. Не запрещал, но и не приветствовал это моё желание. Я его не послушал. Может, и зря. 


 


– Почему?


 


– Да я говорю: профессия неспокойная. Вечно в разъездах. Вас вот, детей, редко вижу.


 


***


 


Ведя машину, Влад время от времени поглядывал на сына. Вот увёз его, можно сказать, украл. Хотелось спокойно пообщаться с ребёнком. Но, конечно, не удалось. В Таллинскую гостиницу набились “почитатели таланта”, не дураки выпить за чужой счёт. Влад не мог их выставить. Было стыдно и гадко. Хорошо хоть, пришла девушка-журналистка брать интервью. Она живо указала этим “почитателям таланта” на дверь. Те неохотно, но ушли. Потом девушка задавала Владу вопросы для интервью, а он, пересиливая себя, отвечал. Настроения не было. Сын сидел на подоконнике, ел наскоро сделанные бутерброды, запивая лимонадом. 


Когда журналистка ушла, Влад некоторое время сидел молча.


 


– Несуразно всё получилось. Тебя, наверное, ищут. Извини.


 


– Ничего…


 


– Я ведь это почему? Потому что вижу вас редко. Ты уже почти взрослый, тебе я могу сказать. Мы с моим папой – твоим дедушкой, – мало общались. Помню, как он не знал, о чём со мной говорить. А я его не признавал. Не хочу, чтобы у нас было так же. 


 


– Так не будет…


 


– Думаешь?.. Тогда спасибо. 


 


***


 


С отцом они и сейчас не часто виделись. Вацлав жил в Горьком со своей семьёй – Ривой Яковлевной и Женей. Отец, как всегда, был деятелен, играл в театре, да ещё успевал ходить на охоту. Энергия в нём никогда не иссякала, несмотря на то, что был он уже не молод. Годы в лагерях его не то что не сломали – закалили на всю жизнь. К тому же, характер Вацлава был на редкость устойчив. Он не расстраивался по пустякам, не был склонен к рефлексии, легко гневался, легко успокаивался. Не терзался ненужными вопросами и переживаниями. Мнение окружающих его не слишком волновало. Он жил так, как хотел, и не уставал жить. Особенно ценил свободу: внешнюю и внутреннюю. Увлекался многими занятиями: фотографией, охотой, рыбалкой, пчеловодством. И увлекался всерьёз, изучал специальную литературу по каждому вопросу. Относительно прошлого особенно не горевал. “Я за дело сидел.” – сказал однажды с гордостью. 


Вацлав и в шестьдесят пять лет сохранил молодую осанку, был по-прежнему худощавым и сильным. Взгляд его серых глаз остался острым, с некоторой хитринкой, а улыбка – ироничной. Не афишируя своё дворянское происхождение, он всегда помнил о нём и держался, как подобает “шляхтичу”. 


 


Сына Женю он воспитывал, растил себе на замену. Владик давно уже вырос, жил отдельно, у него была своя судьба, собственные дети. Вацлав несколько насмешливо называл его “Актёр Актёрович”. Знал, что сын мотается по стране, из одной квартиры на другую, от одной женщины к другой. Осознавал его неустроенность. У сына была слава, но это ли ему было нужно? “Трудно живёт. Просто из жил рвётся.”


Влад не был на него похож характером. Он не умел так адаптироваться, был более мягким, задумчивым. Сдерживал эмоции, и они подтачивали его изнутри. При всей своей внешней замкнутости, Влад был искренен. Эта искренность сквозила во всём: в его движениях, улыбке, взгляде. 


Вместе с отцом они составляли интересный контраст. Оба высокие, оба полулысые, лобастые. Но отец – худощав, с мелкими острыми чертами лица, тонкими губами. Сын, напротив – большой, сильный, но весь какой-то мягкий. И линии щёк, подбородка, бровей тоже мягкие, плавные. Улыбка широкая, детская, немного беззащитная. 


Влад мог показаться по-сравнению с отцом простоватым, если бы не его взгляд – прямой, твёрдый, без тени наивности. По взгляду чувствовалось: не прост, очень не прост. Был он то большим ребёнком с доверчивой улыбкой, то жёстким, “с задраенными люками”, никого близко к своим мыслям не допускающим. 


Отец был прирождённый актёр. Но искренности у Вацлава не было. Умный, талантливый, но хитроватый человек. Не всему, что он говорил, можно было верить. Он всегда выживал, даже в самых трудных условиях. И всегда мог приспособиться. 


 


***


Вообще, вся семья была разобщена. Жили кто где. В Горьком – Вацлав с женой и сыном. На Сахалине – Саша с матерью. В Петропавловске-Камчатском – Светлана и Лида. В Омске – Таисия. А между ними мотался Влад, у которого пристанища не было вообще. 


 


С женой Ираидой они развелись. Тоже как-то мимоходом. Влад, окончательно отчаявшись в любви, решил всё бросить и уехать куда-нибудь. Дома у него снова не было. Митя сказал, что у его знакомой есть пустая дача в Крюкове, и она готова предоставить эту дачу им. Поехали посмотреть.


 


Дача эта была как раз то, что им нужно. Место как в сказке – черный в темноте лес, нетронутый снег во дворе. Впрочем, внутри дачи всё было далеко не так красиво: кучи помороженных яблок валялись на кроватях, пахло мышами и нежилым, выстуженным помещением. Вдобавок, не работали батареи отопления, паровой котёл протекал.


 


– Там нужно будет сменить пару батарей – это нетрудно, они есть во дворе. Ты чего загрустил? – спрашивал Митя по дороге.


 


Они познакомились ещё во время съёмок “Святого Луки” через Екатерину Васильеву, которая там играла вместе с Владом, а с Митей дружила.


 


– Сейчас придёт человек. Ты такого никогда не видел! Но ты только ему не говори – мы его за глаза называем “Череп”. – сказала она.


 


И Митя ждал, будучи заинтригован таким вступлением. 


 


Они сдружились почти сразу, как бывало у Влада всегда. Митя оказался приятелем надёжным, верным и, что самое главное, не досаждал Владу излишним вниманием или ненужными вопросами. Он чувствовал, что есть во Владе что-то, что тот ему не показывает – какая-то область его жизни, к которой Мите доступа не будет. С этим приходилось считаться – Влад не терпел людей слишком навязчивых.


 


Вежливый и учтивый, он, впрочем, открывал себя друзьям лишь до какого-то предела. За этот предел Влад не пускал почти никого. И никто не мог бы сказать точно, о чём он думает, этот непонятный человек-марсианин. Подруга его, Тамара Адамянц, говорила, что взгляд его казался настолько проницательным, словно Влад видел все помыслы того, с кем беседовал и на кого смотрел. Многие вспоминали о завораживающей силе его взора. 


 


*** 


Жил он совершенно кое-как. В постоянном состоянии не то ремонта, не то переезда. Влад в любом месте приживался. Имущество его было невелико – одежда, книги, клубки ниток для вязания. С этим багажом он кочевал из дома в дом. Жил в Белгороде-Днестровском, у Адамянцев. Там было жить весело, Влад называл этот город волшебным. Одну зиму они с Митей провели на даче в Крюково, что под Москвой. Дача была совсем заброшена. Они привели её в более-менее приличный вид. Морозы тогда стояли жуткие. Спали они на даче прямо в одежде. Синеватый свет лился в замёрзшие окна. Потрескивали стены. Сумрак царил в комнатах. Влад просыпался, выглядывал из-под одеяла. Сразу вставал. Подходил к окну, дышал на стекло. Градусник обычно показывал: минус тридцать, тридцать пять. 


 


– Ну, сколько? – поинтересовался со своей кровати Митя.


 


– Сорок два. 


 


Митя присвистнул удивлённо.


 


– Может, градусник сломался? – предположил Влад.


 


Сквозь окошко в ледяных узорах он глядел во двор. Лес стоял чёрный на фоне окружающей белизны. Это напоминало гравюру.


 


Гитана – большая рыжая собака Влада, – тыкалась носом ему в ладонь, просилась на улицу.


 


Он одевался, выходил. Холод начинал жечь лицо. Гитана бегала по двору, радуясь свободе. Зарывалась в снег, фыркала, поглядывала на хозяина. 


 


Влад курил, дым поднимался вверх, смешиваясь с паром дыхания. Ресницы становились белыми. Начинало от мороза ломить руки.


 


– Гитка, ты идёшь? Холодно. Давай обратно.


 


Она обратно идти не хотела. Возвращалась лишь через несколько часов, заиндевевшая, но довольная. Скреблась лапой в дверь. 


 


– Пришла, бестолковая собака. – Влад открывал дверь. 


 


Вечера удавались хорошие. Топили печку, разговаривали. Влад смотрел на огонь, в глазах его переливались искры. Гитана пристраивала голову ему на колени. Он отрешённо гладил её, зарывался пальцами в рыжую шерсть. Думал о своём. Митя, просыпаясь иногда ночью, замечал, что глаза друга открыты. Дыхания слышно не было. Он окликал его, Влад реагировал не сразу. 


 


– Ты что, может, умеешь спать с открытыми глазами? – спросил как-то Митя.


 


Влад только отшучивался на такие вопросы. Нет, он не спал. Он думал. Вспоминал всю свою жизнь. Перебирал варианты дальнейших действий. Его не устраивало нынешнее положение.


 


Так и жили в ту зиму: гоняли в поисках дров, пилили их, мотались за газом, то и дело вытаскивали из снега застрявшие машины. 


 


Несмотря ни на что, Владу нравилось жить на даче. Он всегда мечтал о загородном доме, уединении. Задумывался о том, что вот, другие живут по-человечески: у них стабильная работа, постоянное место жительства, дом, где ждут… “Бросить надо было после “Бега”, бросить! Ну, ладно, “Солярис” ещё… Но потом – бросить сниматься! В крайнем случае – уйти в театр.” – думал иногда. 


 


Слава не приносила радости. Она не являлась для него главным в жизни. Влад чувствовал себя словно не на своём месте, всё чаще сомневаясь, артист ли он вообще? Не любил словосочетания “прирождённый актёр”, возражал, что, может, ему на роду было написано стать врачом. Актёрской лёгкости в нём, правда, не было. Он растрачивался на свои роли весь, отдавая душу. “Каждая роль – кусок жизни.” – это были не просто слова. Но такой роли, как в “Беге”, ему больше не попадалось. Очевидно, то был единственный подарок судьбы, из тех, что больше не повторяются. Влад был артистом для глубоких, философских ролей. Не для производственных драм, которые в то время были популярны. Режиссёры не знали, чем занять этого человека с инопланетной внешностью. Ему иногда давали совсем не подходящие ему роли, под тем предлогом, что Дворжецкий “вытянет” любой фильм, даже посредственный. Наконец, ему это надоело. Надоело играть сверхзлодеев или, наоборот, благородных рыцарей. Хотелось быть просто самим собой. Влад порой завидовал писателям: те пишут, что хотят, самовыражаются. Над ними никто не стоит, никто не указывает. А артисту нужна обстановка, режиссёр, сценарист. Артист – человек зависящий от многих факторов, даже от работы гримёра и осветителя. 


Те фильмы, в которых он играл, были очень разными по своей важности. Были среди них “однодневки” – дань моменту. Их скоро забывали. Но были и те, что запоминались, оставались в истории кинематографа. Наряду с “Бегом”, всё-же, ничего из его киноработ поставить было нельзя. “Капитан Немо”, при всей его наивности, оказался фильмом серьёзным. Он настраивал на лирический лад душу. И Влад в этой роли был истинно прекрасен какой-то чистой, духовной красотой. 


 


Его узнавали на улице, удивлённо оглядывались. Он к этому относился неоднозначно: “Когда узнают – плохо, когда не узнают – тоже плохо.” 


Влад нравился женщинам, вероятно, оттого, что в нём было истинно мужское начало, без всяких жеманных штучек.


 


***


Он поселился в Переделкино. Туда к нему переехала и мать. Дочь Лида гостила там на каникулах. Влад ездил на съёмки, вёл кое-какие записи событий и впечатлений. Был август, шёл дождь, с деревьев капало. Из открытого окна тянуло прохладой и свежестью. Прибежала с улицы Лида.


 


– Папа, пойдём скорее! 


 


– Что там ещё? – он был недоволен, что оторвали от размышлений.


 


– Пап, смотри, ёжик на крыльце!


 


– Не трогай его. Что я, ежа не видал, что ли? Отпусти его, у него свои дела. Иди уже спать, в конце концов. 


 


Лида походила внешне и на мать, и на отца. Пожалуй, на Влада даже больше. У неё действительно его глаза. А также спутанные чёрные волосы и несколько плутоватая улыбка.  Она привыкла, что отец на съёмках. У отца есть какая-то другая жизнь. Он ездит по стране, надолго отлучаясь из дома. В кино отец другой – часто загримированный, немного чужой, с чужими именами. У него в кино много имён и судеб. Он то генерал, то бандит, то командир подводной лодки. А дома он иной – простой и обыкновенный. То что-то пишет в тетради, то вяжет и не хочет идти смотреть ежа.


 


На днях они купили “мыльные пузыри”, и так увлеклись, что выдували их весь день. Мыльные пузыри медленно опускались на траву. Казалось, они просто парят в воздухе – тысячи разного калибра и цвета шариков среди леса. Были они то совсем крошечные, то большие, напоминающие ёлочные шары. Прозрачные, блестящие на солнце, с лёгкой перламутровой дымкой на глянцевых боках. Словно сделанные из тончайшего стекла, даже кажется: коснёшься – зазвенят тоненько и звонко, как хрустальные бокалы. Они казались порождением природы, чудом. Влад был ими буквально очарован. Заворожённо наблюдал, боясь дышать, чтобы не разрушить хрупкую красоту. 


 


***


Его знакомая Зоя всё звала в гости. Влад был занят на съёмках. Когда освободился – пришёл. Немного нахмурился: народу много, а хотелось побыть одному, отдохнуть. Другие беседовали, а он больше молчал, курил, иногда добавлял какую-нибудь фразу. Сегодня пришла женщина, которую он прежде не видел. Наташа. Лет тридцати, серьёзная, блестящие тёмные волосы собраны на затылке. Спокойные и чуть отстранённые карие глаза, редкая улыбка. 


Наталья тоже присматривалась к нему. Ей Зоя уже, конечно, разболтала, что будет артист Дворжецкий. Совершенно поразил его рост. Она думала, что он невысокий, а оказалось… Пока их знакомили, она смотрела на Влада, как в потолок. И потом весь вечер невольно переводила взгляд на него. Он забирал всё внимание, ничего не делая. 


Они так и встречались у Зои. Потом Влад начал подвозить Наталью на работу, интересовался её планами, спрашивал, что она любит, рассказывал о себе. Ему нравилась эта женщина: она была умна и понимала его. Он не терял надежду обрести наконец счастье и покой. Главное – покой. 


 


Долго были “на Вы”. При встречах он церемонно целовал руку. В этом было что-то джентльменское, старинное, как в романах. 


 


Был гололёд, дорога укатана до состояния зеркала.


 


– Скользко очень. Держитесь за локоть.


 


– Да нет, я так…


 


– Держитесь, а то поскользнётесь.


 


Она взяла его под руку, озираясь по сторонам: как бы не увидели коллеги.


 


– Наташа, Вы первая женщина, которая от меня шарахается. – посмеивался он.


 


Потом он уехал из Москвы снова на съёмки, и они с Натальей некоторое время не виделись. Она начала думать, что всё это нужно прекратить. Встретились накоротке, Влад вернул ей спальный мешок, который Наталья давала в поход его сыну. 


Потом он позвонил.


 


– Когда мы увидимся? – мягко спросил голос через мембрану телефона.


 


– Не знаю, нужно ли...


 


– Что?! – она, даже не видя сейчас Влада, знала, что он в этот момент удивлённо распахнул ресницы, а после нахмурился. 


 


– Я сейчас приеду. – коротко сказал и положил трубку.


 


"Как он поедет? Все дороги перекрыты из-за ноябрьских праздников..."


 


Но он приехал. И этим всё решилось.


 


– Как хорошо, что уже можно прикоснуться, руку погладить, обнять... 


 


За окном сгущались синие сумерки осени, первый снег падал тихо-тихо.


 


***


 


Семейная жизнь началась сызнова. Уже в четвёртый раз. Виделись они нечасто – Влад всё время проводил на съёмках. Приезжал – оживлённый, немного усталый, привозил подарки: то кофточку, то корзину черешни. У них были, как сам Влад говорил, высокие отношения. Наталья устроила его бывшую на работу, он брился бритвой её мужа, который был осведомлён об их отношениях и принял их весьма даже спокойно. Наталья познакомилась с Сашей и Лидой. Саша – смуглый четырнадцатилетний подросток, был молчалив, её словно бы стеснялся. Он уже почти всё понимал, о многом догадывался. Наталья сама как-то смущалась его внимательного взгляда. Лида же была похожа на отца большими светлыми глазами, а по характеру даже непонятно в кого и пошла – плутовата и себе на уме. Наталья понимала, что ситуация непроста: артист, трое детей… Но всё думалось, что как-нибудь они трудности преодолеют. Её родители Влада приняли благосклонно, а вот Таисия к Наталье отнеслась прохладно. За прошедшие годы у сына перебывало столько жён, что к очередной новой Таисия ничего не испытывала. Влад был влюбчив, влюблялся быстро, расставался легко. Никогда у него не случалось сильной страсти, забвения всего. Любовь не была главным в жизни, скорее дополнением ко всему остальному. В любви был он спокоен, ненавязчив. Для него одинаково легко было жениться и развестись. В расставаниях со своими женщинами Влад никогда никакой трагедии не видел. Таисия махнула на сына рукой: пусть делает, как знает. Пусть женится хоть десять раз. Она устала. Она уже пожилая женщина. И когда только прошла её молодость? А что она видела, что делала? Ждала из лагерей мужа, воспитывала сына, учила девчонок балету. Вот всё и прошло. Замуж второй раз не вышла. Только и есть у неё, что этот вот сын да внуки. А, вернее, внучка. Лида. Саша – тот бабушку почти не видел, рос без неё. А Влад вовсе отдалился. Он и ребёнком-то был с ней не особенно ласков. Дичок, одно слово. Недавно она поглядела на Влада и вдруг осознала: он постарел. Прежде Таисия этого не замечала. Она привыкла к внешности сына, но теперь словно взглянула на Влада чужими глазами. Полулысая голова, седые кудри, тонкие морщины на лбу. Старик. А ему нет и сорока лет. Вацлав в его годы выглядел моложе. 


Наталье тоже порой казалось, что Влад – пожилой человек. Сочетание лысины и седых волос создавало такое впечатление. Между тем, само лицо его было не старое, улыбка же и вовсе детская. Кроме того, выяснились дополнительные подробности о Владе: он не так уж здоров, как кажется, просто никогда не жалуется и скрывает недомогания. Влад уехал сниматься в фильме “Встреча на далёком меридиане”. Фильм – идейный, политический, весьма наивный и временами нудноватый. Влад уже чувствовал, что и здесь чего-то путного ждать не стоит. Он устал, чувствовал себя старым. Под Новый год он попал в больницу с повторным инфарктом. Первый инфаркт перенёс на ногах. И вот – реанимация. А ведь пришёл в поликлинику проверить лёгкие. Думал, дело в них, у него кашель не проходил. Лежал в Ливадийский больнице и чувствовал какое-то мрачное удовлетворение. Ну, по крайней мере, теперь всё ясно. С кино точно нужно завязывать, вот и врачи говорят: “найдите спокойную профессию…” Родня всполошилась – Влад прежде ни на что не жаловался. Мать приехала. Как она постарела. Раньше не замечал как-то. И смотрит уныло.


Наталья тоже навещала. Она была настроена оптимистичнее Таисии, но всё равно Влад заметил её испуганный взгляд, когда она вошла в палату. Влад пробовал её подбодрить: улыбался, “строил глазки”, делал вид, что всё у него хорошо. Мишка Адамянц пришёл – яблоки принёс. 


 


– Как же ты так, а? – спрашивал растерянно.


 


Гладил по голове, как маленького, смотрел жалостно. Влад слабо отмахивался, не любил, когда жалели. 


 


– Ты яблоки-то ешь, ешь… – приговаривал Мишка. 


 


Он лежал, смотрел на ветви деревьев, причудливым узором расчертившие зимнее небо. Мысли текли медленно, однообразно. Влад даже испытывал какое-то умиротворение. 


 


Из больницы вышел, дела снова обступили со всех сторон. Квартиру надо было покупать, хлопотать, собирать документы. В итоге квартира в Орехово-Борисово была приобретена. Влад не верил, что у него теперь есть квартира – его квартира! Туда можно будет перевезти мать, детей… 


Он играл в театре киноактёра. Отец вот, например, считает, что лишь тот актёр, кто играет в театре, а кино, по его мнению – баловство. Влад сам сомневался, актёр ли он вообще. Не знал, что теперь делать, уходить ли из профессии. Советовался по этому поводу с Кулишом. Тот сказал: поиграй в театре, испытай себя, тогда поймёшь. Но Влад побаивался – не театра, а разочарования в самом себе. В принципе, ясно ему было, что на актёрстве свет клином не сошёлся. Иногда, в минуты раздражения, Влад говорил, что завяжет с этим кино. Хватит с него. Ему начало надоедать жить чужими жизнями, говорить чужие слова. Хотелось просто жить, не играя роли. Кино давало мало, но забирало всё. Был ли он счастлив за эти семь лет? Поначалу – да. Работал с Аловым и Наумовым, с Тарковским – это ли не счастье? Но потом стал разочаровываться в профессии. И в личной жизни всё всегда шло не так. Он всегда ездил, дома не бывал подолгу, да у него и дома-то не было никогда. Вот поехал сниматься в фильме “Однокашники”. Ничего особенного, производственная драма, сценарий скучнейший и пустой. Под такие фильмы только спать. Но надо же где-то сниматься. И потом, актёрский состав знакомый: Дуров, Мирошниченко… Снимали на настоящем заводе. В цеху было жарко, летели искры. Влад сидел на скамейке, дремал, прикрыв глаза. Смутно слышал, как Дуров с режиссёром обсуждали какую-то сцену. Спорили. Дуров смотрел на режиссёра и возмущённо ему что-то выговаривал. Его голос гулко раздавался вокруг. Как позже выяснилось, спорили о сцене, где снимался Влад. Но он сам в прениях не участвовал. Махнул рукой – пусть сами решают. Потом они с Дуровым вышли проветриться. Ходили по парку, где облетали с деревьев последние листья. Было сыро, свежо, в воздухе уже чувствовалась приближающаяся зима. На ветвях висели капли дождя. Влад шагал по тропинке, отрешённо глядя вдаль. Дуров поспевал за ним. Был он Владу по плечо – маленький, шустрый и говорливый. Они дружили. Не первый раз вместе снимались.


 


– Слушай, Лёва, – немного сконфуженно начал Влад, – Ты, наверное, недоволен, что я в том споре тебя не поддержал. И вообще молчал, будто меня не касается… 


 


– Да нет, Влад, что ты… – Дуров удивился – про спор с режиссёром он уже не думал даже.


 


– Но ты пойми, – продолжал Влад, словно не слушая, – Мне нельзя повышать голос. Вообще нельзя. Я тут же умру. 


 


Он сказал об этом так обыденно, что Дурову страшно стало. Про инфаркты Влада уже все знали, хотя он о них не рассказывал. 


 


Светлане он потом написал: “Заканчиваю колесопрокатную картину. Завяжу я с этим кино. Средства к существованию найду.” 


 


Влад сделал своим ремеслом встречи со зрителями, хотя они тоже были нелёгкими: надо ездить по разным городам с киноплёнками и выступать перед аудиторией в клубах. И чувствовал, что опять играет какую-то роль, а настоящей жизни и нет. А в жизни всё шло наперекосяк, впрочем, как и всегда. Хорошо хоть квартира теперь есть, эта забота исчезла. Но остальное… 


 


Наталья его уговаривала лечиться, поехать в санаторий, хотя бы. Он всё отговаривался: потом, потом… А сам думал, что ему теперь, наверное, никакой санаторий уж не поможет. Бесконечная кинолента, разнообразная, но так надоевшая, мелькание картинок на экране. Кружок объектива, от которого не спрячешься. Чужие слова, реплики, которые учишь и говоришь, выдавая за свои. Притворяться, всегда притворяться. Прятать под масками настоящего себя. Жить чужой жизнью, мучиться чужой болью. Он ощущал себя стариком, уже так много прожившим и уставшим. Его двойники на экране, с его внешностью, с его голосом, его глазами. Сколько времени, сколько лет, сколько души потрачено на них. Его тени, инкарнации, отражения. Через них ушла его жизнь. 


 


Влад собирался на гастроли в Белоруссию. Договорились с Натальей, что он, когда вернётся, будет лечиться. Пока шли к вокзалу, она разглядывала его: высокий, красивый, в новом плаще, который она ему купила. Только вот очень бледный. А сам улыбается, будто всё хорошо – как всегда. Подошёл поезд, и Наталью охватило чувство какой-то потери или неотвратимости. Стало отчего-то не по себе. Влад был невозмутим. Попрощались и пошли в разные стороны. У них уговор был: простившись, развернувшись в разные стороны, уже не оглядываться друг на друга. Но тут Наталья не выдержала и всё же оглянулась. Встретившись со взглядом Влада. Он тоже смотрел ей вслед. Это её поразило больше всего. Потом, когда Наталья вспоминала этот день, ей сразу виделся Влад на перроне вокзала, с прощально поднятой рукой. Они помахали друг другу и пошли каждый своей дорогой. 


 


Из Белоруссии Влад звонил ей чуть ли не каждый день. Двадцать шестого числа он переехал в Гомель, где должна была состояться очередная встреча со зрителями. С вокзала его забрали, прислали машину. Повезли в гостиницу. Двадцать седьмого была встреча со зрителями в городском клубе. Всё знакомо: сцена, зрительный зал, лица людей, кинопроектор. Влад что-то рассказывал, посмеивался даже, но видно было: превозмогает себя. Взгляд его был отстранённее, чем обычно.  Зрители, особенно те, что сидели в первых рядах, с каким-то ошеломлением смотрели на этого человека. Он казался пришельцем, потусторонним существом – высокий, в чёрном костюме, бледный, с огромными скорбными глазами. Таким он и попал на фотографию, сделанную в тот день. Он смеялся, рассказывая какие-то забавные случаи со съёмок, но глаза его были грустны. Он был почти страшен своей бледностью, и в то же время очень красив. Чувствовалось, что он уже где-то не здесь. 


 


Вернулся в гостиничный номер вечером. За окном ветер трепал деревья, сгущались тёмные тучи. Собиралась гроза, и в воздухе было душно, парило. К этой духоте примешивался запах подаренных зрителями цветов, что лежали на кровати, на подоконнике. Влад постоял, посмотрел на эти цветы, коснулся нежных лепестков, которые уже начали закрываться. “Надо бы попросить, чтобы воды принесли. Завянут…” 


Ночью первые капли дождя забарабанили в оконные стёкла, ворчал гром в отдалении. Влад лежал с закрытыми глазами, но не спал. “Люблю грозу в начале мая… Правда, конец мая уже… Но ладно… Всё равно…” – мысли путались, дремота подкрадывалась незаметно. Утром дождь всё ещё моросил, небо было серое. Видели, как Влад выходил из номера звонить Наталье. Не дозвонился. Вернулся в номер. Больше не выходил. В десять часов администратор постучалась к нему. Хотела уточнить сегодняшние его планы. Ответа на стук не последовало. Тогда она приоткрыла дверь и заглянула. Влад лежал на кровати с книжкой.


 


– Владислав Вацлавович… – негромко начала она.


 


Он не ответил. Неужели так крепко спит? Администратор подошла ближе. И через несколько секунд вздрогнула. Он не дышал. Она потрясла его за плечо, чувствуя нарастающий страх, почти панику. Влад не отреагировал. Администратор быстро, почти бегом вышла из номера. 


 


Через пять минут всполошилась вся гостиница. Вызвали скорую. Возле номера Дворжецкого стояла толпа людей. Врачи вышли. По их лицам уже понятно было – всё кончено, ничем не помочь. Все были в каком-то болезненном шоке, в растерянности. И только один человек оставался невозмутимым – тот, который лежал на кровати в номере со страшным спокойствием на вдруг помолодевшим лице. 


***


Наталья сдружилась с Таисией, которая сильно состарилась за последний год, стала заметно мягче характером и часто говорила: “Наташа, ну Владик же совершенство…” Таисия Владимировна переживёт сына на два года. Вацлав Янович в одном интервью скажет то, чего никогда не говорил при жизни Влада: “Мой сын был хорошим актёром и хорошим человеком.” Брат Евгений станет актёром, продолжив семейную традицию. И погибнет в тридцать девять лет – в том же возрасте, в котором умер Влад. Риве Яковлевне суждено будет потерять одного за другим троих родных ей людей – пасынка, мужа и сына. Вырастут дети Влада, избрав свои пути в жизни. Дом, где раньше было актёрское общежитие, начнёт разрушаться, станет аварийным и опустеет. Зато в Нижнем Новгороде на доме, где жил Вацлав с семьёй, и куда приезжал гостить Влад, появится мемориальная доска. Будет и бронзовый бюст на могиле Владислава, сделанный и установленный по инициативе Натальи. Большая голова, высокий лоб, пристальный взгляд – всё передано скульптором точно. Позже появятся документальные фильмы о Дворжецких, в основном транслирующие одни и те же факты их биографий. И останутся фильмы, в которых Влад играл, которым часть жизни отдал. Снова будет мерцать своей магией киноэкран, и вечно молодой актёр скажет фразу своего персонажа:


 


– “Самые долговечные памятники не в мраморе и граните. Они в сердцах людей…”