Он вышел мне навстречу, оглядел внимательно.
– Попутчик Вам требуется? – спросил я.
– Да, ищу попутчика. Я лечу на Марс.
Был он высокий, красивый и видно – умный.
Заметил, что глаза у него пристальные, светлые и ясные.
За день до отлёта сидели с ним в парке на траве, глядели на реку, на звёзды.
Что ж, я был не прочь лететь туда – где наша не пропадала? На Марс, так на Марс. Здесь было скучно. И этот человек, Мстислав Сергеевич, предлагал небывалое.
– Не жутко Вам лететь в неизвестность? – спросил я его.
– Жутко? – приподнял он бровь. – Нет, не сказал бы. Не неизвестность пугает меня, а одиночество.
И потом, перед полётом, я не видел в глазах его робости. Даже если и боялся – не показывал он этого.
Руки его спокойно касались рычагов пульта управления, взгляд обращён был вперёд.
– Летим, Алексей Иванович? – спросил.
– Пускайте. – кивнул я.
За окном синева неба сменялась угольной чернотой. Мне стало жутковато. Перегрузки сильные были – не знаю, как и живы остались. Тяжко Землю-то покидать, всё-таки. Как же – сколько пожито на ней…
Прибыли на Марс — всё незнакомое. Солнце светит по-иному. Люди там были – похожие на нас, – Мстислав Сергеевич верно сказал. Говорили марсиане на каком-то птичьем языке и были маленько чудны́е. Хотя, может, мы им тоже такими казались. Мы быстро переняли тамошний язык, и могли вполне сносно изъясняться с местными.
Я человек простой – ходил, везде интересовался. Мстислав Сергеевич, тот заморачивался много, всё что-то размышлял. Может, грустил по Земле. Ведь и я тоже взял бы да променял все эти чудеса на рассвет над Яузой. Но, кажется, и любовь Мстислава Сергеевича мучила. Полюбил ведь он там девушку — дочь марсианского правителя. Ну, и она его любила. Как такого-то не полюбить? Умница, красавец, смелый человек.
Звали её Аэлита – красивое имя, звучное. Что-то по-тамошнему означает грустное.
Мстислав Сергеевич с ней подолгу беседовал. Расспрашивал о местных нравах и обычаях. Подходили они друг другу. Оба с гордой головой, высоким лбом, большими глазами.
Не знаю, может и долго бы мы там прожили, если бы не заварилась у них на Марсе революция. Я, конечно, способствовал, как мог. Отчего же нет? Людям надоели эксплуататоры. Правителям это, ясное дело, не понравилось. Нужно было улетать отсюда, пока не пристукнули. Горько и досадно, что всех наших побили, а то мы бы им показали. Но убираться надо было срочно. А тут ещё Мстислава Сергеевича не ко времени влюбиться угораздило. Я подхватил его, затащил в звездолёт.
Летели опять в звёздной бездне. Марс удалялся, становился алой точкой. Мстислав Сергеевич на это не смотрел. Потом вдруг кричать стал, заплакал даже. Чтобы этакий смелый человек заплакал – это какого же ему должно быть! Всё любовь окаянная. Я уж его утешал как мог. Обнял, по голове гладил. Он вздохнул пару раз, притих. Лицо у него стало старое, усталое. Мстислав Сергеевич спал, а я сидел рядом на металлическом полу и думал:
«Хорошо тебе во сне, милый человек.»
Вернулись на Землю. Затаскали нас там по приёмам и конференциям. Как же – первые люди на Марсе – слава! Но Мстислав Сергеевич что-то не особенно радовался. Любовь, не иначе, мучила. Жалко мне его стало. Такой человек пропадает зря! Ведь с его-то умом он такое может сотворить – горы свернёт. Пришёл я к нему. Сидел он на подоконнике тихий, соловьёв что-ли слушал или мысли свои. Ночь за окном была светлая, майская. Шумели молодые листочки. Звёзды горели в небе – тысяча тысяч звёзд. Где-то среди них и Марс.
Со мной Мстислав Сергеевич поздоровался приветливо, но рассеянно.
– Вы-то что, всё хандрите? – спрашиваю. – Не дело это. Мы тут такое разворачиваем – космические открытия. А Вы? Ведь Вы это всё и начали, Вы звездолёт спроектировали, построили. Один!
Он только плечами пожал, отошёл к окну.
– Бросайте это, а? – попросил я.
Мстислав Сергеевич улыбнулся грустно.
– Любовь, она, конечно… Без неё никак. Но, как по мне, если она в маету превращается – заканчивать надо.
Я подошёл к нему и обнял за плечи, развернул к себе. В свете майской ночи глаза его блестели ярче звёзд.
– Мстислав Сергеевич, дорогой Вы мой. Ну, наплюйте Вы на всё это. Было и было.
– Вы думаете, это так просто – забыть? – тихо спросил он и глядел на меня огромными, глубокими, как космос, глазами.
– Я не говорю: забыть. Но я говорю: не горюйте Вы так. Ничего этим уж не изменишь.
Мстислав Сергеевич опустил взгляд и промолчал. Тогда я просто поцеловал его. Он меня не оттолкнул, положил руки на плечи. Сначала распахнул глаза, потом прикрыл их. Губы его слегка шевельнулись.
***
Но когда рядом оказывался Алексей Иванович – то уже не оставалось места для меланхолии. Алексей был земным, близким и понятным. Не случайно они с ним так быстро сошлись. Он никогда не унывал, являясь надёжной опорой для друга. Готов был следовать за ним куда угодно – хоть на Марс. Деятельный, оживлённый, с лёгкой усмешкой во взгляде сизо-карих глаз. Кротких и мятежных русских глаз. Именно он был с ним во время их полёта через звёздную бездну. Ещё один человек рядом – то, что Мстиславу Сергеевичу и было нужно. Он помнил, как Алексей чуть не волоком тащил его тогда к звездолёту. Помнил прикосновения его сильных рук, так не похожих на тонкие, изящные руки Аэлиты. Она тоже обнимала его, но иначе – словно ища защиты у него. Её хотелось оберегать от всего. Ведь она была хрупка, словно нежное растение. Такая тонкая, почти прозрачная, точно фарфоровая статуэтка. А вот Алексей хрупким не был. Он был надёжным, своим. Он обнимал, не прося защиты, а готовый эту защиту дать. В его руках Мстислав чувствовал себя спокойно. Всё в Алексее внушало надежду на лучшее: его немного насмешливый, чуть глуховатый голос, его задорные глаза, уверенные, смелые движения. Помнил, как Алексей прижимал к своей груди его голову, как гладил по волосам, утешая и бормоча что-то.
И вот, когда сейчас Алексей его целовал, на губах его не было горько-сладкого привкуса яда. Они были шершавыми, горячими, ласковыми. И сильные руки вновь обнимали его.