По обеим сторонам железной дороги мелькают незнакомые деревья и кусты. Пыльный жаркий ветер, врываясь в окно, треплет локон русых волос, выбившийся из причёски. Агнес облокачивается на подоконник и смотрит наружу пустым взглядом. Она устала от долгого путешествия. Её охватило безразличие ко всему на свете. Хочется ей сейчас лишь одного — чтобы эта бесконечно длинная дорога наконец закончилась.
Небо какое-то белесое, на нём ни облачка, солнце печёт во всю. После лондонского климата к постоянному зною привыкнуть сложно, а ведь теперь придётся постоянно жить в таких условиях. Прежде мысль об этом привела бы Агнес в ужас, но теперь она не чувствовала и его.
Напротив неё сидит мужчина, которого она едва знает. Но, тем не менее, этот человек — её муж. Офицер британской армии Джозеф Робертсон.
Он невозмутимо курит, выпуская дым в открытое окно. У него холодные голубые глаза, светлые волосы, аккуратно причёсанные на прямой пробор, подкручены по моде усы.
Агнес никак не может привыкнуть к мысли, что отныне они с этим мужчиной навек связаны.
"Как можно, ведь мы чужие, совсем чужие друг другу!" — в отчаянии подумала лишь сейчас
Во время свадьбы такой мысли не было. Было оцепенение, покорность воле родителей, выбравших ей в мужья этого человека. Родители — небогатые сквайры, желавшие как можно выгоднее выдать дочь замуж. Предложение Робертсона было для них поистине удачей.
"— Ну, чем он не пара тебе? Верный подданный Его Величества, умница, красавец..."
Она кивала и сама себя уверяла, что да, ей повезло, что многие другие девушки хотели бы оказаться на её месте...
Свадьбу сыграли наскоро — жених объявил, что торопится к месту своей службы.
"— Ах, Агнес, как я сочувствую тебе! И зачем ты только согласилась! Выйти замуж за человека, которого знаешь всего месяц!
— Элис, не надо, не смотри на меня, как на приговорённую к казни..."
Девушка крепко обняла подругу, чувствуя, что та права.
"Милая, но ведь ты не любишь его, не правда ли?"
Тогда Агнес не сумела ответить на этот вопрос. Иногда ей казалось, что она влюблена в Робертсона. Или она старалась уверить себя в этом?
Робертсон приходил к ним, почтительно беседовал с её отцом. Был сдержан, серьёзен, за всё время ни разу не улыбнулся. Агнес он учтиво именовал: "Мисс Гринвуд", равнодушно оглядывая своими ледяными глазами.
Она всегда смущалась этого взгляда и чувствовала себя дико неловко.
Когда однажды он будничным тоном попросил её стать его женой, она растерялась. Понятия не имела, что ему ответить и как поступить. В конце концов согласилась, убеждённая родителями, что так будет лучше.
И вот теперь едет в чужую страну, с чужим человеком, которому, кажется, всё равно, что есть она, что нет.
До Бомбея плыли на пароходе. Вода расступалась перед форштевнем двумя зеленовато-синими волнами. В небесной голубизне кружили чайки, недосягаемые, свободные. Бриз играл краем её платья — такого же белого, как крылья чаек. А она чувствовала себя птицей, пойманной в клетку.
Робертсон был в каюте — она не пошла к нему. Не имела понятия, о чём говорить с этим человеком. На палубе, на просторе, ей было лучше. Ей нравилось море — полупрозрачное, с белой пеной на гребнях волн, дышащее солёной свежестью.
Сейчас, в духоте вагона, она с сожалением вспоминает об этой свежести. Наконец, вконец утомлённая, засыпает, уронив голову на плечо.
Проснулась от того, что вагон резко тряхнуло. Поезд стоит. Вокруг снуют люди.
— Приехали. Пора выходить. — говорит Робертсон, поднимаясь и беря саквояж.
Агнес торопливо поправляет причёску, одёргивает блузку и выходит вслед за мужем из вагона.
***
И вот уже три месяца она живёт здесь — в доме Робертсона. Делать тут совершенно нечего — только сидеть у окна, глядеть на свет белый да изнывать от жары. В окно видно городские крыши, кусочек реки, а вдали — лес. И тишина, запустение, жара... В Лондоне, бывало, в эту пору по оживлённой улице грохочут экипажи, переговариваются люди...
При мысли о родине вздыхает: когда то ещё доведётся увидеть её...
Из дома никуда не выходит — боится. Всё вокруг — незнакомое, чужое, а значит — враждебное.
Муж уходит на службу ранним утром, возвращается вечером, когда Агнес уже спит. Разговаривают они мало и в основном только по делу.
Её гнетёт такая жизнь и собственное бессилие что-либо изменить.
От скуки подружилась с Бетти — женой сослуживца Робертсона. Бетти — женщина славная, только черезчур впечатлительная и говорливая. Они болтают целыми днями, хотя разговаривает в основном Бетти. Агнес рассеянно слушает, поглядывая в окно.
Бетти, округляя наивные птичьи глаза, толкует об разных ужасах, вроде того, что сипаи, по слухам, опять кого-то зарезали или сожгли чей-то дом.
Агнес жутко, хочется, чтобы подруга замолчала. К вечеру Бетти наконец уходит. Тогда Агнес, вздохнув, садится писать письмо Элис. В письме — всё та же скука и выжженная солнцем грусть.
Красное солнце закатывается за лес. Надо спать. Она ложится и с внезапным отчаянием шепчет в сумрак тропической ночи:
"Боже, неужели вся жизнь пройдёт вот так?!"
***
Она видит, как люди в военной форме ведут под конвоем других людей — непривычно смуглых, одетых в белые, развевающиеся лохмотья, с суровыми лицами. Их подводят к стоящим в ряд пушкам. У Агнес пересыхают губы и подкашиваются ноги. Но почему-то она не уходит, не в силах отвести взгляда от страшного зрелища.
Со стен крепости глядят спокойные лица гранитных изваяний. Солнце жжёт иссохшую землю. Время останавливается.
В мареве вырисовываются фигуры троих — двух стражников и одного пленника. Он идёт неспешно, словно прогуливаясь, с интересом оглядываясь по сторонам. Один из офицеров подходит к нему, что-то говорит, но пленник только усмехается едва заметно и молчит. Офицер с досадой поджимает тонкие губы.
Идут приготовления к казни. Агнес всё ещё не может поверить, что сейчас этих людей расстреляют. Ей всё кажется, что это не взаправду, что этого не будет.
Невозмутимый пленник смотрит вперёд, на море — спокойное, мирное. Прохладный ветер гладит его волосы, играет ими, как ему заблагорассудится.
"— К оружию!"
Пушечный залп оглашает окрестности, пугая птиц, звенящим эхом отдаваясь вдали. Всё исчезает в дыму — белом, плотном. Агнес дико вскрикивает, не слыша своего возгласа, дым застилает ей глаза.
В себя она приходит дома. Рядом сидит испуганная Бетти. Она рассказывает, что сипаев казнили всех, кроме одного — их предводителя — командование сочло нужным сохранить ему жизнь, на тот случай, если он наконец надумает согласиться с ними сотрудничать.
Теперь ночами Агнес часто грезится строгое лицо с высоким лбом, волевым подбородком и большими глазами.
***
А сипай тот вскоре сбежал, и муж раздосадованно говорил об этом Агнес. Та молча кивнула, не зная, испытывает ли сочувствие к мужу и его сослуживцам. Беспорядки вокруг усилились, и теперь выходить наружу стало небезопасно.
***
— Так Вы мне и не скажете, отчего были в джунглях одна в такое время?
— Я же Вам сказала...
— Вы мне солгали.
— Мне хотелось уехать отсюда, уплыть, да хоть пешком уйти... Всё равно как, только бы не быть здесь больше... Вот я и пошла. Хотела добраться до железной дороги...
— Не нравится в Индии? — в уголках его губ притаилась ироничная улыбка
— Я её боюсь.
— А боитесь, так зачем тогда приехали?
— У мужа здесь служба, а я...
— Понял.
Помолчали. Она рассматривала помятый подол платья.
— Вы решили сбежать. А как же Ваш муж?
— Ему и без меня будет хорошо.
— Отчего Вы так думаете? —
Агнес поднимает взгляд и встречает прямой взор его глаз, поблескивающих в темноте.
— Он не любит меня. — выпаливает она — И не ненавидит. А лучше бы уж ненавидел, мне было бы легче! Но это холодное равнодушие, я не могу больше так! — не в силах остановиться, продолжает — Не принимайте мой рассказ за простой каприз. Я правда не могу так... Я не требую от него ничего, не хочу требовать, но...
— А Вы его любите?
— Нет.
— Так зачем тогда Вы вышли за него? Впрочем, я, кажется, понимаю. Расчёт?
— Да. Расчёт моих родителей и моя глупость — вот то, из-за чего произошла наша свадьба.
— И Вы просто согласились? Не попытались воспротивиться?
— Я тогда думала, что так будет лучше. Ошиблась. Мне порой казалось, что я действительно люблю его.