читать дальше
И Бастилия оказалась не узилищем для инакомыслящих, и героические революционеры показали себя кровожадными бандитами, линчующими неугодных, и еды на столах парижской бедноты почему-то не прибавилось, не добавилось и счастья. Разве что Луи XVI превратился из короля Франции в короля французов. Монастыри, соборы и усыпальницы были разграблены и разрушены, останки великих королевства Франция были бесцеремонно выкинуты из гробов. Огромный пласт культуры был просто-напросто уничтожен. Производство страдало, потому что нормально работать в сложившихся обстоятельствах было невозможно. Экспорт страдал, потому что не все были готовы иметь дело с взбесившейся страной, да к тому же многие импортеры потеряли из-за срыва контрактов деньги, и кредибильность французских партнеров упала в их глазах до нуля. Наиболее консервативные регионы Франции, традиционно уважающие институт церкви, обратились против революции из-за разгона монахов и священников. Женщинам из низов, которым во Франции традиционно жилось несладко, добавилось хлопот: детей и мужчин семьи, занятых революционной деятельностью, надо было чем-то кормить и во что-то одевать, или хотя бы быть в курсе, где громят очередную лавку, чтобы попытаться урвать при погроме что-то для семьи. Фрустрация прорывалась в жестоких линчеваниях тех, кто попадал толпе замордованных жизнью тёток в руки. Дамы из привилегированных классов писали памфлеты и организовывали революционные женские клубы, в которых говорили о свободе, но больше о своем насущном.
Зато была конституция и парламент заседал в режиме нон-стоп, и были проведены реформы более или менее всего - по крайней мере на бумаге. Не то чтобы Франция не нуждалась в основательной перетряске - её система вдрызг устарела уже к середине XV века, а к концу XVIII деградировала до состояния пародии на саму себя. Тем не менее происходящая в стране кровавая вакханалия абсолютно не вызывала симпатий даже у апологетов перемен, уж больно далека она была от картинки золотого будущего, ради которой монархию перекраивали в республику.
Задуманная как "маленькая победоносная", война против короля Богемии и Венгрии Франца II (в апреле 1792 года) обернулась позорнейшей катастрофой - и всё по той же причине: хаос и разброд к победам не приводят. И на поле боя - тем более, даже если потом объявить виновными в неудачах командиров и растерзать их. Не сказать чтобы массово, но начались выступления против конституции и реформ, то есть происходящая в стране анархическая гражданская война, в которой граждане крошили друг друга хоть и жестоко, но спонтанно, могла перерасти в организованную гражданскую войну, конец которой был бы непредсказуем. Сидящие на власти жирондисты (республиканцы-демократы) умели говорить вдохновляющие речи и мечтали зажечь огонь революции по всей Европе, но с реалиями ситуации справлялись на практике очень плохо, то есть практически её не контролировали. Их заклятые политические враги монтаньяры (радикальные республиканцы, вдохновляемые Маратом, Дантоном и Робеспьером) могли предложить только возглавить эту анархию, что в результате и сделали, но не сразу. С известным результатом.
В мае 1792 года жирондисты выпустили три декрета: выслать из страны священников, не присягнувших революции, распустить личную гвардию короля и арестовать её командира, герцога де Бриссака (которого бравые революционеры убили, а не арестовали), и создать близ Парижа армию числом в 20 000 человек для защиты столицы и, главным образом, ассамблеи.
Луи XVI, чаша терпения которого оказалась переполнена настолько, что залила даже нормальный инстинкт самосохранения, декреты подписать отказался. И даже два первых не подписал, после чего жирондисты не нашли ничего умнее, чем натравить на Тюильри, где он находился, по сути, под арестом, толпу парижан, которые потребовали от короля выпить с ними за революцию. Луи и колпак фригийский надел, и кубок поднял, но декреты все же не подписал. Скорее всего он знал, что за всем эти последует, но выбрал ужасный конец вместо ужаса без конца. Правительство жирондистов, до которых начало доходить, к чему привели их красивые речи, трясло и колотило, а прусские войска, в рядах которых было немало французов, желающих смыть национальный позор революции, подходили к Парижу.
Ассамблея объявила "Отечество в опасности", что означало и принудительные мобилизации, и принудительные конфискации. Тем не менее, боевой дух коммунаров был настолько высок, что знаменитое обращение герцога Брауншвейгского от 1 августа только подлило масла в огонь. Герцог выразился очень определенно: "Если дворец Тюильри будет захвачен, если будет учинено малейшее оскорбление и насилие, если будет допущена малейшая обида по отношению к королю, королеве и королевской семье, если не будут приняты меры, обеспечивающие их безопасность, спасение и предоставление им свободы, их королевское и императорское величество произведут беспримерное и неизгладимое на вечные времена наказание, предав город Париж военной экзекуции и полному разрушению, а мятежники, виновные в преступлениях, будут подвергнуты казни". Не самый умный ход, если он знал, с кем имеет дело, но скорее всего он не знал.
За всем этим в августе 1792 последовал клич радикалов о свержении монархии, кровавый штурм Тюильри, бегство короля с семьей под защиту ассамблеи и, по сути, вторая революция, в результате которой Луи XVI был низложен и заключен в замок Тампль. Франция стала республикой, и начала с беспощадного террора против врагов явных, тайных и тех, кого подозревали в отсутствии лояльности к Коммуне. «Мир — хижинам, война — дворцам!» - это как раз из той эпохи. Пруссаков каким-то чудом развернули. Колеблющиеся стали осторожно колебаться в сторону революционного экстремизма, протестующих просто-напросто уничтожили физически. И вот в это месиво решила плюхнуться Мэри Уолстонкрафт, чтобы увидеть процесс великой перемены изнутри.
Надо сказать, что пресловутые права женщин никогда в ходе республиканского законотворчества отдельно не поднимались. В декретах и прокламациях всегда говорилось о гражданах, что как бы относилось и к женщинам, но на деле женщины были гражданами "пассивными" - они были, но в качестве массы, которая идет туда, куда велят правила. Так что да, на Бастилию парижанки пошли, потому что впервые получили шанс сделать что-то заметное. Более того, одной из их вождей была женщина - актриса Теруань де Мерикур, с саблей и пистолетами, заткнутыми за пояс на хрупкой талии. Она же участвовала и в знаменитом "марше на Версаль", который, боюсь, сработал скорее как ледяной компресс на головы тех, кто задумывался о том, чтобы дать женщинам равные с мужчинами права - уж больно жутко он выглядел. Сама Теруань испугалась этой первобытной ярости и жестокости, и просто сбежала из Парижа в родные края. Не удержалась, вернулась в Париж, организовала клуб, ходила с дамами-монтенярами по улицам и била неугодных памфлетистов. Но закончила показательно - в 1793 году другие дамы-якобинки, радикально настроенные, раздели и выпороли её прямо на улице, за то, что она при начавшемся терроре против жирондистов заступилась за них. Экзекуцию остановил Марат, но де Мерикур была уже основательно покалечена физически и уничтожена потрясением - следующие годs, до самой смерти в 1814 году, она проведет в стенах психиатрической лечебницы. Вскоре якобинцы закрыли женские политические клубы и запретили дамам вмешиваться в политику.
В связи со всем вышеописанным не приходится удивляться, что Джонсон и Фузели не вдохновились возможностью подышать воздухом свободы, но Мэри, подозреваю, заставило сорваться из дома перед Рождеством то, что именно 26 декабря Луи XVI должен был предстать перед судом. Вряд ли у нее было что-то конкретное против этого короля. Скорее всего она его просто не уважала (его никто не уважал, беднягу - ведь он позволял супруге, Марии-Антуанетте, собой командовать; и это всё, что надо знать об уместности разговоров о равенстве мужчин и женщин во Франции той эпохи). Увидеть, как народ будет судить своего короля - нет, лишить себя такого впечатления она просто не могла, и никакие опасности не могли её остановить: "Сегодня в 9 часов утра король проехал мимо моего окна, бесшумно двигаясь (за исключением редких ударов барабана, которые делали тишину еще более ужасающей) по пустым улицам, в окружении национальной гвардии, которая, сгруппировавшись вокруг кареты, казалось, полностью оправдывала свое название. Жители стекались к окнам, но все рамы были закрыты, не было слышно ни голоса, и я не видел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы оскорбление. Впервые с момента моего въезда во Францию я склонилась перед величием народа, который с таким уважением отнесся к приличиям, которые так идеально соответствовали моим собственным чувствам. Я едва ли могу объяснить почему, но целая ассоциация мыслей заставила слезы непроизвольно потечь из моих глаз, когда я увидела Людовика, сидящего с большим достоинством, чем я ожидала от его характера, в наемной карете, направляющегося навстречу смерти туда, где так много его соплеменников одержали победу. Мое воображение мгновенно представило мне Людовика XIV, въезжающего в столицу со всей своей помпезностью после одной из своих побед, столь льстивших его гордости, чтобы увидеть, как солнечный свет процветания омрачился величественной мрачностью отчаяния…», - писала она Джонсону.
Зато была конституция и парламент заседал в режиме нон-стоп, и были проведены реформы более или менее всего - по крайней мере на бумаге. Не то чтобы Франция не нуждалась в основательной перетряске - её система вдрызг устарела уже к середине XV века, а к концу XVIII деградировала до состояния пародии на саму себя. Тем не менее происходящая в стране кровавая вакханалия абсолютно не вызывала симпатий даже у апологетов перемен, уж больно далека она была от картинки золотого будущего, ради которой монархию перекраивали в республику.
Задуманная как "маленькая победоносная", война против короля Богемии и Венгрии Франца II (в апреле 1792 года) обернулась позорнейшей катастрофой - и всё по той же причине: хаос и разброд к победам не приводят. И на поле боя - тем более, даже если потом объявить виновными в неудачах командиров и растерзать их. Не сказать чтобы массово, но начались выступления против конституции и реформ, то есть происходящая в стране анархическая гражданская война, в которой граждане крошили друг друга хоть и жестоко, но спонтанно, могла перерасти в организованную гражданскую войну, конец которой был бы непредсказуем. Сидящие на власти жирондисты (республиканцы-демократы) умели говорить вдохновляющие речи и мечтали зажечь огонь революции по всей Европе, но с реалиями ситуации справлялись на практике очень плохо, то есть практически её не контролировали. Их заклятые политические враги монтаньяры (радикальные республиканцы, вдохновляемые Маратом, Дантоном и Робеспьером) могли предложить только возглавить эту анархию, что в результате и сделали, но не сразу. С известным результатом.
В мае 1792 года жирондисты выпустили три декрета: выслать из страны священников, не присягнувших революции, распустить личную гвардию короля и арестовать её командира, герцога де Бриссака (которого бравые революционеры убили, а не арестовали), и создать близ Парижа армию числом в 20 000 человек для защиты столицы и, главным образом, ассамблеи.
Луи XVI, чаша терпения которого оказалась переполнена настолько, что залила даже нормальный инстинкт самосохранения, декреты подписать отказался. И даже два первых не подписал, после чего жирондисты не нашли ничего умнее, чем натравить на Тюильри, где он находился, по сути, под арестом, толпу парижан, которые потребовали от короля выпить с ними за революцию. Луи и колпак фригийский надел, и кубок поднял, но декреты все же не подписал. Скорее всего он знал, что за всем эти последует, но выбрал ужасный конец вместо ужаса без конца. Правительство жирондистов, до которых начало доходить, к чему привели их красивые речи, трясло и колотило, а прусские войска, в рядах которых было немало французов, желающих смыть национальный позор революции, подходили к Парижу.
Ассамблея объявила "Отечество в опасности", что означало и принудительные мобилизации, и принудительные конфискации. Тем не менее, боевой дух коммунаров был настолько высок, что знаменитое обращение герцога Брауншвейгского от 1 августа только подлило масла в огонь. Герцог выразился очень определенно: "Если дворец Тюильри будет захвачен, если будет учинено малейшее оскорбление и насилие, если будет допущена малейшая обида по отношению к королю, королеве и королевской семье, если не будут приняты меры, обеспечивающие их безопасность, спасение и предоставление им свободы, их королевское и императорское величество произведут беспримерное и неизгладимое на вечные времена наказание, предав город Париж военной экзекуции и полному разрушению, а мятежники, виновные в преступлениях, будут подвергнуты казни". Не самый умный ход, если он знал, с кем имеет дело, но скорее всего он не знал.
За всем этим в августе 1792 последовал клич радикалов о свержении монархии, кровавый штурм Тюильри, бегство короля с семьей под защиту ассамблеи и, по сути, вторая революция, в результате которой Луи XVI был низложен и заключен в замок Тампль. Франция стала республикой, и начала с беспощадного террора против врагов явных, тайных и тех, кого подозревали в отсутствии лояльности к Коммуне. «Мир — хижинам, война — дворцам!» - это как раз из той эпохи. Пруссаков каким-то чудом развернули. Колеблющиеся стали осторожно колебаться в сторону революционного экстремизма, протестующих просто-напросто уничтожили физически. И вот в это месиво решила плюхнуться Мэри Уолстонкрафт, чтобы увидеть процесс великой перемены изнутри.
Надо сказать, что пресловутые права женщин никогда в ходе республиканского законотворчества отдельно не поднимались. В декретах и прокламациях всегда говорилось о гражданах, что как бы относилось и к женщинам, но на деле женщины были гражданами "пассивными" - они были, но в качестве массы, которая идет туда, куда велят правила. Так что да, на Бастилию парижанки пошли, потому что впервые получили шанс сделать что-то заметное. Более того, одной из их вождей была женщина - актриса Теруань де Мерикур, с саблей и пистолетами, заткнутыми за пояс на хрупкой талии. Она же участвовала и в знаменитом "марше на Версаль", который, боюсь, сработал скорее как ледяной компресс на головы тех, кто задумывался о том, чтобы дать женщинам равные с мужчинами права - уж больно жутко он выглядел. Сама Теруань испугалась этой первобытной ярости и жестокости, и просто сбежала из Парижа в родные края. Не удержалась, вернулась в Париж, организовала клуб, ходила с дамами-монтенярами по улицам и била неугодных памфлетистов. Но закончила показательно - в 1793 году другие дамы-якобинки, радикально настроенные, раздели и выпороли её прямо на улице, за то, что она при начавшемся терроре против жирондистов заступилась за них. Экзекуцию остановил Марат, но де Мерикур была уже основательно покалечена физически и уничтожена потрясением - следующие годs, до самой смерти в 1814 году, она проведет в стенах психиатрической лечебницы. Вскоре якобинцы закрыли женские политические клубы и запретили дамам вмешиваться в политику.
Теруань де Мерикур
В связи со всем вышеописанным не приходится удивляться, что Джонсон и Фузели не вдохновились возможностью подышать воздухом свободы, но Мэри, подозреваю, заставило сорваться из дома перед Рождеством то, что именно 26 декабря Луи XVI должен был предстать перед судом. Вряд ли у нее было что-то конкретное против этого короля. Скорее всего она его просто не уважала (его никто не уважал, беднягу - ведь он позволял супруге, Марии-Антуанетте, собой командовать; и это всё, что надо знать об уместности разговоров о равенстве мужчин и женщин во Франции той эпохи). Увидеть, как народ будет судить своего короля - нет, лишить себя такого впечатления она просто не могла, и никакие опасности не могли её остановить: "Сегодня в 9 часов утра король проехал мимо моего окна, бесшумно двигаясь (за исключением редких ударов барабана, которые делали тишину еще более ужасающей) по пустым улицам, в окружении национальной гвардии, которая, сгруппировавшись вокруг кареты, казалось, полностью оправдывала свое название. Жители стекались к окнам, но все рамы были закрыты, не было слышно ни голоса, и я не видел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы оскорбление. Впервые с момента моего въезда во Францию я склонилась перед величием народа, который с таким уважением отнесся к приличиям, которые так идеально соответствовали моим собственным чувствам. Я едва ли могу объяснить почему, но целая ассоциация мыслей заставила слезы непроизвольно потечь из моих глаз, когда я увидела Людовика, сидящего с большим достоинством, чем я ожидала от его характера, в наемной карете, направляющегося навстречу смерти туда, где так много его соплеменников одержали победу. Мое воображение мгновенно представило мне Людовика XIV, въезжающего в столицу со всей своей помпезностью после одной из своих побед, столь льстивших его гордости, чтобы увидеть, как солнечный свет процветания омрачился величественной мрачностью отчаяния…», - писала она Джонсону.
Луи XVI около 1780 года