Вот уже четыре месяца мы бороздили океанские просторы на американском военном фрегате. Наша экспедиция отправилась на поиски загадочного морского создания. О нём в последнее время много говорили, писали в газетах. Моряки и капитаны кораблей по всему миру рассказывали о странном синем свечении на поверхности океана. Судя по всему, это был новый, ранее не изученный вид морских животных. Возможно, кит или нарвал. Животное обладало гигантскими размерами, характерным фосфоресцирующим свечением и бивнем, которым оно пробивало борта кораблей. Это уже становилось опасным, и мировые правительства забеспокоились. Было решено отправить экспедицию, и я, как учёный, тоже входил в её состав. Первые дни плавания все пребывали в приподнятом настроении, смотрели на море, ожидая. 


 


Мы находились в Индийском океане, так как именно там последний раз было замечено животное. По словам видевших его моряков, существо появлялось внезапно, двигалось с большой скоростью, а затем исчезало в волнах. Обычно его замечали ночью или вечером именно по характерному свечению. Некоторые корабли оно не атаковало, другие (обычно военные) таранило, отчего в их бортах оставались пробоины, иногда в форме почти идеального треугольника.


 


Капитан Фарагут стоял на своём обычном месте, возле рубки и то и дело с невозмутимым видом глядел в бинокль. Он назначил награду тому, кто первый заметит нарвала, и несколько матросов целыми днями сидели на мачтах, из-под ладоней вглядываясь в морскую гладь. Мы с моим слугой Конселем ходили вдоль фальшборта, то и дело поглядывая в подзорную трубу.


 


Консель – никогда не унывающий парень – скорее мой друг, нежели слуга. Он неизменно сопровождает меня во всех моих экспедициях. “Славный малый” – называю его я, хотя Конселю уже за тридцать. Но глядя на него, никто не мог бы угадать его истинный возраст – Консель выглядит гораздо младше своих лет. Не сказать, что он маленького роста, но его круглое лицо, ясные голубые глаза, высокий и тонкий голос – всё это делает Конселя похожим на ребёнка. Мы знаем друг друга уже около десяти лет, и за это время сблизились, как братья. Хотя за эти годы Консель так и не отучился называть меня иногда в третьем лице “Господин профессор”. 


 


А море расстилалось вокруг тихое, безбрежное, светло-синее, почти того же цвета, что и небо. Нарвал не спешил показываться. Тогда команда начала скучать. Матросы хмуро поглядывали на спокойные, ленивые волны. Гарпунёр из Канады Нед Ленд был особенно недоволен всей этой экспедицией, которую он считал пустой тратой времени. Он либо бродил по палубе, либо упражнялся в метании гарпуна, так как больше ничего ему не оставалось. Это был сильный человек, для которого самое страшным являлось бездействие. Он относился к тем людям, которые раздражительны и ворчливы, но вместе с тем невероятно добры и способны на отважные поступки в трудной ситуации. Ленд скептически поглядывал на меня, усмехался и покачивал головой, откидывая со лба светлые прямые волосы. 


 


– Вы что, действительно верите, что существует этот Ваш “гигантский нарвал”? – спросил он меня однажды.


 


– А почему бы и нет, мистер Ленд?


 


– Чепуха это всё! Выдумки журналистов. 


 


Нет, я всё же верил, знал, что там, в океане, есть что-то, пока не изученное нами. В самом деле, находят же иногда те виды животных, которых давно считали вымершими! А море ещё так мало изучено, и кто знает, какие формы жизни скрывают его глубины. 


 


Так как загадочное создание не проплывало, я начал скучать. Меня тянуло домой, в Париж. Я вспоминал музей естественной истории, где работал, и нашу квартиру при Ботаническом саде. Музей был белым двухэтажным зданием, окружённым кустами и песчаными дорожками. Внутри, едва зайдёшь, располагался большой зал. Я помнил прохладу, что царила там, блеск кафельных плиток пола. Экспонаты на подставках под стеклом. Огромный скелет мозазавра в том самом большом зале. Мой кабинет. Собственные мои коллекции морских раковин и кораллов. 


 


Моя коллекция очень пополнилась с прошлого года, когда неизвестный доброжелатель начал присылать мне посылки. Я так и не выяснил, кто он. Но он, видимо, многое знал обо мне. И знал, что мне нравится. В посылках были редкие раковины, образцы кораллов, рисунки и фотографии жителей подводного мира. Я восторгался этими подарками, как ребёнок. 


 


Дни шли за днями, а нарвал так и не появлялся. Команда начала открыто выражать недовольство. Капитан Фарагут с трудом унимал людей, которым надоело бесцельное, по их мнению, плавание. Назревал бунт.


Ленд, с гневно горящими серо-голубыми глазами, громко говорил, почти кричал капитану:


 


– Разворачивайте корабль! Поплывём домой! 


 


В его голосе была повелительность и давно сдерживаемое недовольство. Команда столпилась вокруг него, недоброжелательно глядя на капитана. Симпатии матросов явно были на стороне Ленда. Капитан Фарагут молча оглядел команду, усталые и мрачные лица людей. Он остался спокоен. Этот умный человек понимал, что спорить с разгневанным экипажем не стоит. И капитан пошёл на уступки. Он сказал, что если завтра нарвал не появится, он, так и быть, развернёт фрегат. Матросы на это согласились и, ворча, разошлись.


 


Следующий день тянулся так же скучно, как и предыдущие. Я уже уверился в том, что нарвал не удостоит нас своим появлением. Это, конечно, не могло не огорчать. Я работал в своей каюте, иногда поднимался на горячую от солнца палубу. Скрипели снасти, матросы проворно взбирались на мачты, раздавались отрывистые команды.


 


Над волнами летали чайки, оглашая воздух своими заунывными криками. Небо было светлое, ни облачка не появлялось на нём, горело солнце. Оно постепенно клонилось к западу, небо и волны темнели. Свет уходил за океан, солнце садилось, окрашивая в воду в оттенки золота. Там, где солнце село, тянулась алая полоса. Вечерело, стало прохладнее, налетал ветер и корабль качался как будто сильнее, чем днём. Вдруг в тишине раздался голос Ленда:


 


– Эта штука появилась!


 


Всё мгновенно пришло в движение. Мы выскочили из каюты на палубу. Была уже почти ночь, море почернело. И в этой темноте отчётливо было видно синий свет под волнами. Сверкая, словно заезда, нарвал двигался быстро, идя фрегату наперерез. Это зрелище пугало и завораживало. Все бросились к борту и сгрудились там, неотрывно глядя на нарвала.


 


В такой тёмноте только и можно было разглядеть, что светящийся контур животного. Оно было огромно, это создание моря! Обычно нарвалы достигают лишь 13 футов длины, но этот экземпляр, судя по всему, был около двухсот! Он излучал ярко-синее сияние, связанное с множеством мельчайших светящихся организмов в море, которые горели от движения воды. Но, кроме этого, был ещё один загадочный источник света, исходящий от нарвала. Что это? Неужели электричество, как от некоторых видов скатов?


 


Сияние приблизилось, оно уже было с правого борта. Неизвестное науке существо плыло рядом с фрегатом. Двигалось оно на большой скорости – около двадцати узлов. Началось преследование. Нарвал то позволял себя догнать, то вдруг спокойно увеличивал расстояние между собой и фрегатом. Он словно дразнил нас! Мелькал впереди – близкий и недостижимый, как мираж. 


 


– Скорость? – спросил капитан Фарагут.


 


– Восемнадцать узлов, сэр! Давление котлов на пределе.


 


– Сколько атмосфер?


 


– Пять с половиной.


 


– Поднять до десяти. 


 


– А Вы не боитесь, что мы взлетим на воздух прежде, чем настигнем цель? – спросил я.


 


– У меня приказ уничтожить животное. В приказе ничего не сказано о безопасности команды. – невозмутимо отозвался Фарагут. 


 


Нарвал был гораздо быстрее фрегата. Он легко мог бы уйти от нас, но почему-то не делал этого. Ему словно нравилось играть в догонялки, хотя такое поведение нетипично для этих животных. В ночи яркий свет, исходящий от нарвала, был виден хорошо, поэтому нам не составляло труда следовать за ним. 


 


Матросы метались по палубе, раздавался уверенный голос капитана. Расстояние между фрегатом и нарвалом сократилось до одной мили. Фарагут приказывал заряжать пушки, чтобы обстреливать подводный объект. Я этому воспротивился: зачем убивать создание, если оно не причиняет нам вреда? Но мой возмущённый голос был почти не слышен среди всеобщего шума, ветер заглушал его.


 


Капитан был, казалось, невозмутим, однако в его глазах горел азарт охотника. Он твёрдо решил уничтожить неизвестное животное. Сколько бы я ни пытался отговорить капитана от этой затеи, он, в любом случае, не стал бы меня слушать. Грохот пушек на несколько мгновений оглушил меня. Палуба заволоклась дымом. Неужели всё-таки они уничтожили, возможно, новую форму океанской фауны? О, какая жестокость!


 


Но происходило что-то странное. В команде послышались удивлённые возгласы. Кажется, ядра не причинили нарвалу вреда. Из-под борта вдруг взметнулся целый фонтан воды. Он напоминал фонтаны китов, только гораздо мощнее. Брызги сверкнули, точно алмазная крошка. Запрокинув голову, я со страхом и изумлением смотрел на огромную массу воды, которая готова была обрушиться на корабль. И она обрушилась с невероятной силой. Что-то словно толкнуло меня, сбило с ног, протащило на палубе, а затем я с ужасом ощутил, что падаю. 


 


После этого я оказался в воде, которая показалась мне ледяной. В действительности, температура воды в Индийском океане далеко не так холодна. Но в тот момент я этого не сознавал. Поначалу я был настолько ошарашен, что ровным счётом ничего не делал и начал идти по дну. Волны захлёстывали меня, одежда пропиталась водой и отяжелела. Я барахтался, но безрезультатно. Мои руки инстинктивно пытались за что-нибудь ухватиться, но ничего, кроме воды, вокруг не было. Глубина настойчиво тянула меня вниз, в зеленоватый сумрак, и я не мог ей сопротивляться. Перед моим взором мелькало то ночное небо, то тёмные волны с пеной на гребнях. Я ничего не понимал, во мне говорил лишь инстинкт самосохранения. Я помнил, что где-то рядом находится нарвал, и осознание этого пугало не меньше, чем риск утонуть. Возле плеснулась вода.


 


– Господин профессор!.. – раздался испуганный голос Конселя, но я едва услышал его, а затем волна накрыла меня с головой.


 


Не знаю, сколько продолжался мой поединок со стихией. Мне казалось, что долго, очень долго, всю ночь. Вероятно, это было вовсе не так, но я потерял счёт времени. В рот попадала горько-солёная морская вода. Больше я ничего не запомнил.


 


Не знаю, сколько я оставался в черноте небытия, но следующее, что я ощутил – это сильнейший кашель. А также то, что на мою спину что-то давило. Дышать было больно. 


 


Когда снова пришёл в себя, то увидел небо. Всё ещё была ночь, над океаном горели звёзды. Волны шумели рядом. Я лежал на какой-то твёрдой поверхности, кто-то касался меня, я смутно слышал разговор. Потом меня подняли чьи-то руки и куда-то понесли.


 


Стало темнее, затем вокруг разлился странный свет. Я слышал звон металла под ногами идущих. Затем меня куда-то уложили. Я впал в забытьё. Мысли мои путались, все впечатления прошедших дней смешались воедино. В полудрёме я вновь видел синее свечение на воде.


 


Когда я очнулся окончательно и посмотрел вокруг, взору моему представилась каюта, не похожая на каюты тех кораблей, на которых мне случалось плавать. Железные стены, покрытые заклёпками, круглые плафоны на потолке, закрытые иллюминаторы. Консель и Ленд были здесь же, бродили по каюте и поглядывали на меня. Сам я лежал на койке, волосы мои были мокры от воды, во рту ощущался вкус морской соли. Друзья склонились надо мной. Они тоже были с мокрыми волосами и весьма растерянными лицами. Я решил, что нас подобрало какое-то судно. В этой каюте была кровать с двумя ярусами, маленький стол и стулья вокруг него. 


Что-то здесь было не то. Почему-то я не ощущал качки, обычной для кораблей. 


 


– Где мы? – хрипло спросил я.


 


– Это подводный аппарат! – ответил Консель с изумлением.


 


Мысли мои разбегались, путались, я не вполне понимал то, что мне говорили, так как был ошарашен недавними событиями. Подводный аппарат… Получается, никакого нарвала не существовало. Ленд был прав. Но как же удалось построить такой корабль? Кто его капитан? Что будет с нами?


 


Вопросов было очень много, но пока я задал лишь один – наиболее простой:


 


– Ты упал вместе со мной в воду?


 


– Нет, но состоя на службе у господина профессора, я последовал за ним. 


 


– Ты умеешь плавать?


 


– Да, господин профессор, он прекрасно плавает. Как мой гарпун. – засмеялся Ленд.


 


– И Вы здесь… – улыбнулся я.


 


– Да, господин профессор, гоняюсь за наградой. Только кто мне её выдаст?


 


Он походил по каюте, подсел ко мне на койку.


 


– Я почувствовал в воде спину чудовища.


 


– А спина оказалась стальная. – добавил Консель, устраиваясь с другой стороны от меня. 


 


– А потом нас всех затащили сюда. 


 


Дверь открылась, на пороге появился молодой человек. По всей видимости – матрос этого корабля. Приятной наружности: высокий, стройный, темноволосый. Его карие глаза глядели спокойно и дружелюбно.


Он принёс нам странное питьё в высоких бокалах. Я кое-как поднялся с койки и сказал:


 


– Послушайте, милейший, скажите, где мы? И кто хозяин этого корабля?


 


Мои вопросы остались без ответа. Матрос никак не отреагировал. Его лицо оставалось бесстрастным.


 


Переглянувшись, мы взяли с подноса бокалы. 


 


– Не стоило нас спасать, чтобы тут же отравить. – сказал я.


 


Напиток был странным на вкус, но не неприятным, напротив. 


Матрос вышел. Ему, очевидно, было не велено вступать с нами в разговоры. 


После всего пережитого нас клонило в сон. Мои глаза сами закрывались, все думы и заботы уходили. Я начал было снимать пиджак, но силы оставили меня, и я просто сел на койку. Конселя сморило ещё раньше, и он просто уснул, привалившись ко мне. 


 


Проснулся я оттого, что кто-то будил меня. Консель сидел на моей постели, поджав ноги, и тихо звал: “Господин профессор…” Я улыбнулся ему. После сна я чувствовал себя гораздо лучше и бодрее. Одеяло, под которым я лежал, было тёплым, но из какой-то неизвестной мне ткани, как и простынь с наволочкой. 


 


– Сейчас день или ночь?


 


– А тут непонятно. 


 


Действительно, в каюте ничего не менялось. Иллюминаторы не открывались. Здесь, под водой, не существовало дней и ночей. 


 


Дверь открылась, вошёл вчерашний матрос, принёс нашу одежду: выстиранную и высушенную. 


Потом завтракали (назову это завтраком). Надо сказать, кормили на этом корабле отлично, словно в хорошем ресторане. Единственное отличие состояло в том, что блюда все были из морепродуктов. Жареная рыба – кажется, тунец, под каким-то соусом. Печёные креветки, лангусты, посыпанные чем-то, напоминающим листья салата, но, очевидно, являющимся водорослями. 


 


– Гусей тоже откармливают, прежде чем их зажарить. – мрачно заметил Ленд, подозрительно поглядывая на креветку. 


 


– Не ворчите, Ленд. Поесть не вредно даже перед гильотиной. – при виде еды я осознал, что дико проголодался от всех этих волнений. 


 


После завтрака тот же молчаливый матрос убрал со стола и ушёл.


 


Время тянулось медленно. Его словно вовсе не было. Пожаловаться нам было не на что: с нами обращались вежливо, хорошо кормили, каюта не напоминала тюрьму или плен. Но, кроме этого молодого матроса, к нам больше никто не приходил. Капитан корабля так и не появлялся. Неясность нашего положения на корабле угнетала. Кем нам считать себя? Пленниками, которым оказывают гостеприимство? Что с нами надумали делать? Судя по первой встрече, убивать нас не собираются: иначе бы не стали кормить и помещать в эту каюту. Отпустят ли нас? Все эти вопросы пока оставались без ответа. 


Заняться было нечем. Дверь в нашу каюту оставалась запертой. Мы с Конселем, сидя рядом, тихо переговаривались. Ленд лежал на своей койке хмурый, глядя в потолок. Его, привыкшего к воле и простору, раздражало вынужденное бездействие. Со скуки он принялся исследовать каюту и по неосторожности коснулся проводов в стене. Его слегка ударило током, и мы перепугались за него. Я растирал пострадавшему грудь, приводя его в чувство. Ленд лежал на полу и смотрел на нас ошалевшими глазами. Консель говорил с философским спокойствием:


 


– Мудрость требует от нас быть мужественными.


 


– Будь я мудр, Консель, я не попал бы в эту клетку. И уж тем более не поплыл бы с этим сумасшедшим гарпунёром…


 


А тем временем рядом что-то происходило. Консель вдруг изумлённо посмотрел в дальний конец каюты. 


Я поднял голову и увидел незнакомцев, которые внезапно возникли перед нами, словно мираж. Один из них был, без сомнения, капитаном загадочного корабля. Он обладал высоким ростом, гордой осанкой, сильной и стройной фигурой. Выражение его лица было исполнено спокойствия и непоколебимости. Волосы его были тёмные, слегка волнистые, с проседью на висках. Аккуратная бородка и усы частично скрывали губы, которые, казалось, не умеют улыбаться. Большие серо-синие глаза глядели властно и строго.  Капитан стоял, выпрямившись, гордо подняв голову, сложив на груди руки. Одет он был с некоторым шиком – блестящие высокие ботфорты, брюки, пояс на талии – всё чёрное, а рубашка белая, накинутая с изящной небрежностью. Всё это шло ему невероятно. 


 


Его спутник стоял чуть поодаль, в тени. Он, видимо, являлся старшим помощником командира. Был он темноволос, смугл, с густыми чёрными бровями и такими же усами. Его внешность наводила на мысль о том, что помощник капитана является жителем южных стран – возможно, Греции или Италии.


 


Капитан и его помощник смотрели на нас с одинаковым выражением спокойного внимания. Они не пытались заговорить, и тогда я решил, что нужно самим начать диалог. Я выступил вперёд. 


 


– Господа, мы попали к вам не по своей воле.


 


И я рассказал нашу историю на французском языке. Впрочем, это никак не повлияло на незнакомцев – они продолжали смотреть на нас, сохраняя молчание. Видимо, они меня не поняли. 


 


– Может быть, эти господа понимают по-английски? – спросил Ленд.


 


Он стал громко повествовать о нашей экспедиции, эмоционально размахивая руками. Но, увы, и этот рассказ остался непонятым. 


Хотя, мне показалось, что капитан чуть улыбнулся. Незнакомцы даже не пытались заговорить с нами, не выказывали никаких признаков удивления, словно молчаливые статуи.


 


– Консель, ты же знаешь немецкий! Скажи им что-нибудь.


 


Судя по лицу Конселя, в этот момент он забыл не только немецкий, но и родной французский.


 


Пока мы совещались, наши хозяева исчезли так же внезапно, как и появились, оставив нас в недоумении. Когда мы взглянули на них – увидели пустоту там, где только что стояли эти таинственные люди. 


 


– Хоть бы из вежливости словом обмолвились! – ругался Ленд. – Отъявленные негодяи!


 


– Из какой страны? – улыбаясь, спросил я.


 


– Из страны негодяев! 


 


– Эта страна ещё недостаточно ясно обозначена на географической карте, а потому не спешите составлять мнение о командире и его экипаже. 


 


Несмотря на странную встречу с капитаном и его помощником, я отчего-то испытывал спокойствие. Этот человек внушал уверенность одним своим присутствием. Я понял, что он не причинит нам зла. При всей непонятности его поведения, в нём не было агрессии к нам. Скажу больше: меня охватило непонятное чувство интереса к жизни. Я отнюдь не ощущал себя угнетённо, даже улыбался, разговаривая с Лендом. 


 


Делать больше было нечего, потому мы улеглись спать, посчитав, что завтрашний день принесёт нам что-то более определённое. 


 


В каюте стало тихо, мы лежали в своих постелях.


 


– А куда же они делись? В дверь уйти не могли, ведь возле двери стояли мы, а они – на другом конце каюты… – сказал Ленд.


 


– Подождём до завтра. Я уверен, что скоро всё разъяснится. 


 


Сон мой был наполнен звуками: отдалёнными шагами по металлу, приглушённым рокотанием двигателей и тем особым гулом, который можно услышать лишь глубоко под водой. Трудно было поверить, что нас окружает океан. Не было качки, которая всегда присутствует на обычных кораблях. Субмарина двигалась плавно, так что мы даже не ощущали её движения.


 


Наутро Ленд начал строить планы побега. Он спешил, желая вырваться отсюда как можно скорее. Я же предпочёл бы сначала исследовать этот корабль, коль уж мы на нём оказались.


 


Пока мы обсуждали это, дверь открылась. Это вновь был наш молчаливый матрос. Внезапно, Ленд бросился на него, повалил и начал душить. Произошло это столь внезапно, что мы с Конселем поначалу растерялись. Затем мы кинулись спасать бедного парня от гнева гарпунёра. Мы и не заметили, как дверь открылась снова. Там стоял ещё один матрос. Он глядел на нас безмолвно, но укоряюще. Жестом он велел нам следовать за ним. Я смущённо извинился за Ленда.


 


Мы шли по коридору под светом электрических ламп. Нас проводили в каюту, одна стена которой была полностью занята шкафами с книгами. Дверь в ней открывалась автоматически, раздвигаясь с тихим гудением. Пол был застлан чем-то вроде амортизирующих ковров, смчгчавших звук наших шагов. Множество томов блестели золотом переплётов. Это была, по всей видимости, библиотека. Кроме того, каюта напоминала этнографический музей: повсюду мы видели статуэтки, собранные, скорее всего, в южных странах. Всевозможные морские раковины лежали на полках за стеклом. Также в библиотеке находился большой овальный иллюминатор, который был закрыт. Над дверью располагалась овальная эмблема: буква N и надпись “Mobilis in mobile”. “Подвижный в подвижной среде”. А что же означает буква N? 


 


В это время на пороге появился капитан. Отсюда виден был лишь его тёмный силуэт, окружённый золотистым контуром света. Капитан что-то сказал сопровождающему его матросу на непонятном, но мелодичном языке. 


 


– Доброе утро, господа, – раздался низковатый баритон капитана. – Да, я свободно владею французским, английским и немецким, – он стремительно прошел по каюте, остановившись в нескольких шагах от нас, – И, конечно, мог бы объясниться с вами в самом начале, при первой нашей встрече. Но мне просто хотелось сначала понаблюдать за вами, прежде чем решить, как к вам относиться. Я знаю, что случай свёл меня с профессором парижского университета Пьером Аронаксом и его спутниками.


 


Говоря, капитан переводил взгляд с одного из нас на другого, словно изучая.


 


– Как прикажете именовать Вас? – спросил я, отчего-то чувствуя, что он не захочет назвать себя.


 


Действительно, капитан сначала опустил взгляд, задумавшись, потом, отходя от нас, сказал:


 


– Для вас я капитан Немо. Вы для меня – пассажиры Наутилуса. 


 


Nemo – “Никто” на латыни. Что же заставило капитана скрыть даже собственное имя? 


 


– Капитан Немо… Капитан Никто. – произнёс я.


 


– Да. – ответил этот человек и продолжал, не глядя на нас:


 


– Обстоятельства столкнули вас с человеком, который порвал со всем внешним миром. А вы нарушили моё уединение.


 


– Невольно… – возразил я.


 


– Невольно… – повторил капитан, резко поворачиваясь ко мне.


 


Я уже пожалел, что вообще встрял в его монолог, так как капитан пошёл прямо на меня. Оробев от такого натиска, я отступил немного назад. 


 


– Неужели ваш фрегат невольно охотился за мной по всем морям? – в его голосе не было гнева, только ирония. – А Вы невольно пустились в эту экспедицию? – резковато спросил капитан, глядя на меня.


 


Он был близко, и я видел его глаза, саркастически приподнятую бровь, блестящую цепочку на шее. 


 


Против его доводов я ничего возразить не мог, ибо они были справедливы. 


 


Я опустил голову, но чувствовал, что капитан смотрит на меня. Когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах странную эмоцию: что-то сродни печали или задумчивости. 


 


Но через миг капитан уже отошёл от меня.


 


– А Вы, мистер Ленд, уж конечно невольно стреляли в меня из гарпунной пушки. – с усмешкой говорил капитан, приближаясь к гарпунёру вплотную так же, как до этого ко мне. 


 


Капитан двигался нарочито неторопливо, по-кошачьи мягко. Шагал он быстро, в такт шагам покачивался чёрный с бахромой пояс, повязанный вокруг его талии. 


 


– Капитан фрегата считал, что он охотится за морским чудовищем. – со сдержанным возмущением сказал Ленд.


 


– А если бы он знал, что преследует подводное судно, он что же, гонялся бы с меньшей энергией? – капитан строго посмотрел на него, посверкивая глазами.


 


Капитан ушёл к полкам, отвернулся от нас, словно уйдя в свои мысли. 


 


– Конечно, – со вздохом сказал он, разворачиваясь к нам, – Увидев вас на палубе своего судна, я мог бы погрузиться в морские глубины и забыть о вашем существовании. Разве я не в праве был так поступить? 


 


Его спокойный тон меня глубоко возмутил. Неужели для него жизни людей значат так мало? И он действительно готов был осуществить свои страшные слова? 


 


– Это было бы право дикаря, но не право культурного человека. – сказал я.


 


– Я не знаю, что Вы называете “правом культурного человека”, – скептически хмыкнул капитан. – Я порвал с обществом и не повинуюсь его законам. И прошу Вас впредь при мне не упоминать о них. – уже мягче прибавил он. 


 


– Когда мы будем свободны? – спросил Консель.


 


Да, действительно, ведь это самое главное. Капитан так и не сказал нам, что он думает с нами делать. Может быть, я сам не задал ему этот животрепещущий вопрос, оттого, что боялся услышать ответ? 


 


– А вы свободны. В пределах этого корабля. 


 


Что ж, другого я, признаться, и не ждал, после всего вышесказанного. 


 


– Извините, капитан, но это свобода узника в пределах темницы. 


 


– Ну, что ж, вам придётся этим довольствоваться. 


 


Его непрошибаемое спокойствие могло кого угодно вывести из терпения. Ленд уже давно тяжело дышал и сжимал кулаки, но оставался на месте, сдерживаясь. Капитан выглядел таким уверенным в своих действиях, таким невозмутимым, что казался неуязвимым. Он не был с нами груб, не повышал голоса, но что-то нам подсказывало, что лучше его не сердить. 


 


– Мы должны будем навсегда отказаться от возвращения на родину, к близким и друзьям? – дрогнувшим голосом осведомился я. Неужели он настолько жесток? 


 


– Лично я никогда не дам слова не бежать отсюда! – заявил Ленд.


 


– А я Вас, мистер Ленд, и не прошу давать такого слова. – спокойно ответил капитан.


 


– Вы злоупотребляете своей властью. Это жестокость! 


 


– Ну, что Вы, – улыбнулся капитан, – Наоборот, это милосердие. Вы же взяты в плен на поле боя, – в голосе его появились стальные нотки. – Вы проникли в тайну моего бытия. Я просто в целях своей безопасности вынужден держать вас здесь. 


 


Горечь и бессилие охватили меня. Я бранил себя за то, что восхитился этим человеком только оттого, что у него завораживающие глаза и ласковый голос. Он прекрасен, но следовало помнить, что и розы прекрасны, однако же у них есть шипы. 


 


– Просто Вы предлагаете выбор между пленом и смертью. – не сдержавшись, резко сказал я. 


 


– Да. – ответил капитан.


 


Всё было сказано. Продолжать наш разговор более не имело смысла. 


Возмущённо кивнув капитану, я развернулся, чтобы уйти. Мои друзья потянулись следом. 


 


– А Вас… Профессор… Я попросил бы остаться. – мягко сказал капитан. 


 


Я замер у порога. Что ему ещё нужно от меня? Разве не всё решено между нами? Но так как воля командира была здесь законом, я вернулся. 


 


Мы остались вдвоём. Капитан не сводил с меня взгляда. Я не знал, что сейчас произойдёт, и был в смятении. Его внимательный взгляд проникал в самую душу. Но что капитан хочет от меня? Что он намерен делать?  Мысли проносились с невероятной скоростью. Все мои чувства и опасения, очевидно, были заметны на моем лице. И уж конечно, они не ускользнули от внимания такого проницательного человека, как капитан. Под его изучающим взором я ощущал себя мышью в кошачьих лапах. Тем не менее, я пытался выпрямиться, унять нервную дрожь в руках. Я подошёл к книжным полкам, прилагая все усилия, чтобы скрыть волнение. Машинально взял одну книгу, но тут же, бросив быстрый взгляд на капитана, торопливо положил её на место. Томительное молчание затягивалось.


 


Капитан смотрел на меня спокойно и заинтересованно. Ни гнева, ни раздражения я не прочёл в его глазах. 


 


– Прошу, профессор, садитесь, – негромко сказал капитан. – Курите.


 


Сделав шаг к столу, он пододвинул мне коробку с сигарами. При этом, не знаю, вольно или невольно, но капитан оказался вдруг так близко от меня, что я замер. Капитан отошёл к книжным полкам, а я, пару секунд помедлив, сел за стол. Открыв коробку, я увидел в ней лежащие рядами сигары. Взял одну, задумчиво повертел в руках, вдохнул запах: странный, будто не табачный. Капитан был где-то позади меня, и это упрощало дело, так как, не видя его глаз, я наконец смог взять себя в руки. 


 


– Вы поддерживаете связь с Гаваной? – спросил я, чтобы не молчать. 


 


– А, нет, это не гаванский табак, – охотно ответил капитан, – Это море снабжает меня водорослями, богатыми никотином. 


 


Впрочем, его слова не произвели на меня должного впечатления, ибо в следующий миг я увидел то, что заставило меня забыть о сигарах. 


 


На крышке коробки с сигарами, с внутренней стороны, была изображена буква N. Такая же, как на тех посылках. Картинка в моей голове начала складываться воедино. 


 


– Скажите, капитан… 


 


– Да?


 


– В Париже со мной происходили странные события… Я получал посылки, в которых были необыкновенные сведения о морских глубинах, рисунки, фотографии… И даже плавающие раковины. 


 


Пока я говорил это, капитан подошёл к столу, стоя чуть сбоку от меня. 


Я оглянулся и посмотрел на него. В руках он держал какую-то книгу. После моего рассказа о посылках, капитан улыбнулся и раскрыл книгу.


 


– А знаете, всему причиной Ваша книга, – заговорил он, – Когда я прочёл её, я понял, что эту книгу написал человек умный, талантливый…


 


Сейчас капитан говорил неторопливо, внимательно изучая меня взглядом. Я почувствовал себя спокойнее – его мягкий, глубокий голос оказывал умиротворяющее действие.


 


– И самое главное – влюблённый в море. 


 


В тот момент взгляд капитана стал мягким, мечтательным, а улыбка – светлой и почти нежной.


 


– Тогда я решил содействовать Вам в Вашей сложной и трудной работе.


 


В словах капитана была искренность, открытость и дружеское расположение. Он говорил со мной, как со старым другом, которого давно не видел. Он принимал меня у себя на корабле, как желанного гостя, а не как пленника. Капитан улыбался мне так тепло, что я постепенно отогревался. 


 


– Вы делали иногда неверные заключения, – добавил капитан, подходя ко мне и аккуратно кладя мою книгу на стол, – В частности, что раковины не умеют плавать. 


 


Оперевшись одной рукой на спинку моего стула и склонившись ко мне, капитан смотрел на меня внимательно и заинтересованно. Его присутствие действовало на меня завораживающе. 


 


– О, этот Аргонавт… – сказал я, вспомнив моллюска, что плавал в аквариуме у меня дома. 


 


– А знаете, что его ещё называют Наутилус? – спросил капитан. 


 


Я кивнул, не сводя с него взгляда.


 


– Да, в своей книге Вы дошли до предела знаний. Но земных. Земной науки. 


 


Капитан, положив свою ладонь на обложку книги, слегка погладил её большим пальцем. У меня в горле резко пересохло. Казалось, что происходит что-то неприличное. Я не знал, как объяснить это: все мои мысли, что содержались в этой книге, теперь словно были в его руках. Будто не книги моей, а меня самого касались эти большие, но осторожные руки.


 


– А я хочу Вас пригласить в путешествие в страну чудес. Пожалуйста…


 


С этими словами капитан выпрямился, и я поднялся следом за ним. Мы были близко, капитан смотрел на меня… странно. Всё было странно. Его взгляд: такой… восхищённый? Почему-то от него становилось тепло.


И тёплой была его рука, когда, взяв за плечо, капитан повёл меня к закрытому иллюминатору. 


 


Капитан потушил свет, нажал кнопку сбоку, и иллюминатор открылся, на нас хлынул синий свет моря. 


 


Там, среди ярких кораллов, сновали рыбы всяческих видов и расцветок. Их было столь много, что разбегались глаза. Кораллы же были подобны земным цветам, хотя существенно отличались от них. Здесь, в Индийском океане, было бесконечное количество обитателей – им привольно жилось в тропических водах. Я заметил рыбу-льва, названную так из-за её красно-оранжевых плавников, торчащих во все стороны. 


Это был совершенно новый мир – прекрасный и недоступный для жителей земли. Я видел мерцающих микроорганизмов в воде, видел, как проплывает совсем рядом скат, чьи плавники двигались, словно крылья. 


 


Я взглянул на капитана. Он стоял совсем рядом, мы почти соприкасались плечами. Во взгляде капитана было молчаливое благоговение перед морской стихией – этим величественным миром безмолвия. 


 


– Капитан… Вы любите море. 


 


После небольшого молчания он ответил:


 


– Я здесь живу. А что может быть лучше моря? Дыхание его чисто. Оно неподвластно деспотам. На поверхности они ещё могут сражаться, убивать друг друга, но стоит погрузиться в море – власть их кончается. Только здесь человек поистине свободен. 


 


Я слушал его негромкий бархатный голос, глядя то на море, мерцающее перед нами всеми оттенками синего, то на капитана. Его профиль выделялся на тёмном фоне с восхитительной чёткостью. 


 


– Знаете… Я решил совершить подводное путешествие вокруг света. Если Вы согласны, профессор – будете помогать мне в моей работе.


 


Заманчивое предложение! Какой учёный откажется от него? Иметь возможность изучать морских созданий в их естественной среде! Наблюдать за их причудливой жизнью, видеть рыб не в аквариуме, а вот так – находясь буквально у них “в гостях”. 


 


Капитан смотрел на меня в упор, между нами не было и десяти дюймов, в его зрачках переливались аквамариновые блики. Я позволил себе раствориться в этом море его огромных глаз, что глядели так загадочно и серьёзно. 


 


Внезапно зажёгся свет, и капитан резко обернулся, глядя на дверь. Я из за его плеча тоже посмотрел на вошедшего. То был уже известный мне молодой матрос из экипажа. Он учтиво кивнул нам, поставив на стол стаканы и положив газеты. Капитан, тем временем, подошёл к полкам библиотеки.


 


– Здесь у меня собрана вся мудрость мира. Начиная от Библии, кончая современными исследованиями атомов и молекул… Все эти книги я собрал в разных странах и, конечно, без них я не смог бы построить свой Наутилус. Пожалуйста. – капитан кивком пригласил меня садиться. 


 


– Разрешите задать Вам один вопрос, капитан…


 


– Да? 


 


– Мне кажется, что Вы не случайно встретились с нами. 


 


Капитан опустил взгляд.


 


– Вы знали кто мы, куда и зачем идём.


 


В ответ на мои слова, он лишь побарабанил пальцами по столу. 


 


– Ну, профессор, это было не трудно, Вы же ведь сами дали мне такую возможность. 


 


Капитан положил передо мной газету, причём его рука нечаянно соприкоснулась с моей.


 


– Перед экспедицией Вы дали интервью газетам, рассказали о целях экспедиции и даже сказали, что нужно искать Наутилус в южной части Индийского океана. 


 


Я листал газетные листы, шуршащие под пальцами, пахнущие ещё типографской краской. На одной из страниц увидел свой портрет под заголовком о выходе корабля с экспедицией в море. 


 


Пока я читал, капитан не сводил с меня странного, пристального взгляда. 


 


А я думал о том, что теперь газеты, должно быть, наперебой сообщают о нашей “гибели”. Ведь на суше все уверены, что мы утонули.


 


– Ну, что Вы расстраиваетесь, ведь Вы живы! – сказал капитан, поняв мои мысли. 


 


В его голосе было участие и желание ободрить. Но потом, видя грустное выражение моего лица, капитан тоже помрачнел и прибавил:


 


– Впрочем, для людей на земле Вы мертвы. 


 


Я опустился на стул, подавленно вздыхая. Капитан смотрел на меня, и в его взгляде было… что-то очень похожее на сочувствие. Или даже чувство вины? 


 


– Ну, что же, – встряхнув головой, проговорил капитан, очевидно желая устранить гнетущее впечатление, – Вы желаете узнать об устройстве Наутилуса, сударь? 


 


– С радостью, если это можно.


 


– Конечно.


 


Капитан поднялся и снова отошёл к полкам, отыскав среди книг свёрнутый в трубочку лист ватмана. Он отставил в сторону пустые стаканы и расстелил ватман на столе. Это оказался чертёж Наутилуса – субмарина в продольном и поперечном разрезе, с примечаниями и условными обозначениями. 


 


– Вот, – капитан указал на чертёж, прижимая его к столу книгами, чтобы он не свёртывался, – Здесь носовой отсек. Машинный отсек. Рубка управления. Это жилой отсек, камбуз. Библиотека, где мы сейчас с Вами находимся. Лаборатория, салон…


 


– Лаборатория на Наутилусе? – с восторгом спросил я.


 


– Именно так, профессор. – капитан улыбнулся, заглядывая мне в лицо, – Вы и Ваши друзья получите возможность всё это осмотреть. Наутилус в длину достигает семидесяти метров, водоизмещение его равняется 1500 тоннам. Он имеет два корпуса – внутренний и наружный, которые соединены между собой железными балками. Эти два корпуса состоят из стальных листов. 


 


– Как же Вам удалось построить такой грандиозный корабль в тайне от всего мира? – я смотрел на него, как на волшебника. 


 


– Каждая деталь корабля делалась в различных уголках земного шара. Киль ковали в Голландии. Листовую обшивку – во Франции. Таран в Швеции. Двигатель в Германии. 


Далее, на одном из тихоокеанских островов была построена верфь, где опытные инженеры и техники в тайне от всех смонтировали Наутилус. 


 


– Потрясающе. – выдохнул я, и капитан снова улыбнулся моему изумлению. 


 


– Ну, а теперь пойдёмте со мной.


 


Повторять ему не пришлось: я уже готов был идти куда угодно.


 


Мы вышли из библиотеки в коридор. Здесь к нам присоединились мои друзья. 


 


– Итак, господа, – начал капитан, – Если мы пройдём далее по коридору, мы попадём в жилой отсек. Там находится команда. Здесь и моя комната. 


 


Из за двери жилого отсека раздавались голоса матросов. Капитан чуть приоткрыл дверь и позволил нам заглянуть. В каюте стояли двумя рядами койки, на которых сидели и лежали люди в одинаковой тёмно-зелёной форме. 


 


Капитан прошёл чуть дальше.


 


– Тут камбуз. 


 


Мы мельком увидели электрическую плиту и кастрюли на ней. Из камбуза тянулся заманчивый запах съестного. Консель принюхался, забавно морща нос. 


 


– Далее машинный отсек. Там располагаются моторы, прочие механизмы. Если же мы пойдём в противоположную сторону…


 


Лаборатория представляла из себя каюту без иллюминаторов. В ней находился длинный стол, уставленный приборами, при виде которых у меня загорелись глаза. По стенам были расставлены шкафы и стеллажи с колбами, пробирками, образцами раковин и кораллов. 


 


– И, наконец, рубка управления, – как-то торжественно произнёс капитан. – Здесь находятся штурвалы рулей, распределительные электрощиты, пульты управления клапанами продувания и кингстонами балластных цистерн, пульты управления двигателем.


 


Это была небольшая каюта, все стены которой были заполнены приборами и индикаторами. Сложно было представить, как рулевой разбирается во всём этом. Перед приборной панелью с множеством кнопок и рычажков стояло кресло, в котором сидел мужчина. Он ловко переключал то один рычажок, то другой, зорко глядя вперёд, в иллюминатор. Рулевой слегка поворачивал штурвал, лампочки мигали разными цветами, стрелки индикаторов чуть двигались. Позади места рулевого, у стены стояла стеклянная карта, с нарисованными на ней очертаниями материков, расчерченная параллелями и меридианами. Железная винтовая лестница вела наверх, на палубу. 


 


С потолка рубки управления спускался прибор, укреплённый на стальной трубке. Он был снабжён окуляром и двумя ручками по бокам. 


 


– Это перископ – он позволяет наблюдать за тем, что происходит на поверхности, в то время, когда лодка погружена. 


 


Капитан позволил нам поглядеть в перископ, и мы, словно дети, столпились вокруг прибора. Заглянув в окулляр, я увидел поверхность моря, покрытую рябью и солнечными бликами. 


 


– Для того, чтобы Наутилус поднялся на поверхность, нужно наполнить балластные цистерны сжатым воздухом. Воздух и поднимает корабль вверх. Если же, наоборот, необходимо погрузиться, в цистерны накачивается вода, и лодка опускается. – капитан что-то сказал рулевому, тот кивнул, и почти тут же раздался звук, напоминающий глухой грохот. 


 


– Продули балластные цистерны. Сейчас поднимемся на поверхность.


 


Уровень воды в иллюминаторе начал опускаться, мы увидели небо и волны, захлёстывающие палубу. 


 


Мы вышли из рубки управления.


 


– Следующий отсек – моторный. Там располагаются два дизель-мотора и электрогенераторы. В последнем, кормовом отсеке находятся гребные электромоторы и механизмы рулевого управления. 


А это, – капитан указал на овальную дверцу, – Шлюзовая камера. Она прикрепляется к Наутилусу посредством винтов, и служит в качестве шлюпки, когда нужно подняться на поверхность. 


 


Когда мы вернулись в свою каюту, Ленд немедленно сказал:


 


– Вы помните, профессор, что он сказал про шлюзовую камеру? Она отсоединяется от Наутилуса! И мы можем…


 


– Ленд… – неуверенно начал я. – Я не думаю, что стоит делать это. 


 


– Почему же это? 


 


– Не всё так просто. Капитан уверен, что мы не сбежим… К тому же, я бы не хотел покидать Наутилус сейчас. 


 


– Как?.. Но разве Вы не хотите домой, профессор?


 


– Действительно, первым моим желанием было покинуть эту плавучую тюрьму, но теперь… 


 


Ленд, нахмурясь, глядел на меня.


 


– И потом, мы в Индийском океане, Нед. 


 


– Знаю, – с досадой ответил он. – Но дайте слово, профессор, что как только мы окажемся ближе к европейским странам – мы попытаемся сбежать. 


 


– Конечно. – поспешно ответил я. 


 


Мысленно я надеялся, что мне удастся подольше побыть здесь. Зачем сбегать тогда, когда передо мной открываются такие перспективы? Сколько исследований я смогу провести! С нами обращаются хорошо, капитан приятный человек… 


 


Следующим утром, проснувшись раньше друзей, я тихо вышел из каюты. Было около шести часов, на корабле уже кипела жизнь. Проходя по коридору, я встретил нескольких матросов, спешащих по своим делам. Немного поблуждав по коридорам, я добрался до лестницы, ведущей на палубу, и поднялся по ней. Наверху я сразу же ощутил свежий ветер, пахнувший в лицо и взлохмативший волосы. Море было спокойно и мирно. Солнце, ещё не набравшее яркость и похожее просто на белый диск, едва поднялось над линией воды. Небо было окрашено в нежные оттенки сиреневого, розового и золотого. Отблески солнца переливались на воде. Небольшие облака тянулись вдоль линии горизонта.


 


– А, Вы здесь, господин профессор.


 


Капитан подошёл ко мне. Я поприветствовал его. Выглядел капитан сегодня иначе – он был в другой одежде. Бледно-оранжевый кафтан, а под ним жёлтая шёлковая рубашка с мелкими пуговицами-бусинами, блестящими на солнце, словно капли росы. Я засмотрелся на них и на капитана.


 


– Взгляните на этот океан, профессор. – сказал капитан, кивая на волны, – Он, словно живое существо. Ночью он спал, как и мы, а теперь просыпается… Вы вчера спрашивали меня, люблю ли я море. Но как же его не любить, профессор? Море – это всё. Оно покрывает семь десятых земного шара. Его испарения свежи и живительны. В его огромной пустыне человек не чувствует себя одиноким… 


 


Капитан чуть заметно улыбался, и в глазах его была такая же любовь, какую я видел накануне, когда мы смотрели на море сквозь иллюминатор. 


 


Впереди, в воде, окрашенной цветом зари, появились гладкие, лоснящиеся спины дельфинов. Животные то выпрыгивали из волн, то вновь погружались в них – грациозные и сверкающие на солнце. 


 


– Капитан! Дельфины! – восхищённо воскликнул я, касаясь локтя капитана.


 


Я тут же устыдился своего порыва, но капитан невозмутимо кивнул.


 


– Возможно, это наши ближайшие помощники в освоении океана. 


 


Так началась наша новая жизнь, не похожая на прежнюю. Для земли мы погибли, и никто не знал, где мы на самом деле. Подводные чудеса поражали нас, каждый день мы могли лицезреть то, чего другие, живущие на суше, не увидят никогда. Мы с Конселем едва успевали вести записи о виденных рыбах и морских животных. Первые недели я пребывал в каком-то лихорадочном азарте, торопился всё увидеть, всё изучить. Постепенно я успокоился немного, осознав, что спешить мне некуда. Но больше, нежели подводная жизнь, волновал меня вопрос: что за человек капитан? Он был загадочен, как сам океан. Личность его оставалось для нас тайной. Был он умён, неизменно спокоен и скрывал в своей душе что-то, подобно тому, как волны прилива скрывают скалы. Капитан строго соблюдал условия, о которых говорил нам: мы были свободны на корабле, могли идти куда-угодно. Мы проводили время либо в библиотеке, либо у иллюминатора. 


Всё здесь было устроено тщательно и со знанием дела. Думаю, любой другой корабль в сравнение не шёл с этой субмариной. Толстое стекло иллюминаторов, стальные переборки между каютами, прочный корпус, таран, который принимали за бивень нарвала. 


Экипаж насчитывал человек двадцать. Это были люди разных национальностей: южане, славяне, греки или итальянцы. Некоторые из них были смуглы, темноглазы, как помощник капитана. Другие же, напротив, отличались светлыми волосами и глазами северян. Судя по всему, между ними царило согласие и дружественная атмосфера. Одеты они были в одинаковые тёмно-зелёные комбинезоны из странной ткани. Матросы были немногословны и всё время заняты работой. Мы не бывали в кают-компании, где они жили. Не заходили также и в столовую. Никто этого не запрещал, но делать нам там было нечего. 


 


Меня всё это интересовало как простого обывателя, но Ленд, видимо, на всё смотрел с точки зрения осуществления побега. Я видел его горящий взгляд, когда нам показывали рубку управления. Канадец, без сомнения, думал о том, как бы захватить управление кораблём в свои руки. Я отговаривал его от этого. Эта затея была, по моему мнению, обречена на провал.


 


Сам я к побегу не стремился. Я откладывал его на будущее. Потом, когда-нибудь, когда случай представится, когда будет удобно, когда Наутилус придёт в европейские воды… Я знал, что это лишь отговорки. Просто я не желал так скоро покидать этот чудесный корабль. Консель тоже был вполне доволен происходящим. Но Ленд… Его не интересовала наука, он скучал и всё больше сердился. Он бродил по каюте, как зверь в клетке и поглядывал вокруг угрюмым, напряжённым взглядом, который меня настораживал. Этот взгляд означал, что Ленд разрабатывает очередной план. Я понимал его, я его жалел, но… Я раз за разом откладывал побег. Чувствовал себя из-за этого эгоистом, но ничего не мог поделать. Передо мной открывались невероятные возможности. Сколько всего я смогу изучить! И жажда открытий пересилила всё, даже жалость к человеку.


***


 Мы виделись, по обыкновению, на палубе. Капитан сверялся с курсом, глядя в подзорную трубу на море. Затем он оборачивался ко мне и чуть улыбался, слегка кивнув головой. Я всегда ждал этой полуулыбки и кивка. Мы разговаривали о море, всегда новом и всегда прекрасном. Капитан любил море, это было тотчас видно по его взгляду, по тому, как вдохновенно он говорил тогда со мной о нём, стоя возле иллюминатора. Капитан обещал мне путешествие в страну чудес, и он не обманул. Мы даже имели возможность спускаться под воду и ходить по морскому дну в специальных водолазных костюмах. Под водой всё было иначе, чем на земле. Там всегда царила тишина, абсолютный вакуум синих глубин. Сквозь толщу вод пробивались лучи солнца, играя на перламутровом песке причудливыми бликами. Таинственный сумрак царил в подводных пещерах. Водоросли медленно шевелились от течения. Среди кораллов сновали всевозможных расцветок рыбы, что бросались в разные стороны при нашем появлении. Где-то там, наверху, ходили по волнам корабли, летали чайки, а здесь всегда было спокойно, даже во время штормов. 


Мы с капитаном проводили исследования морской воды, сортировали раковины из его коллекции, наблюдали за увлекательной жизнью обитателей рифов. Капитан был вежлив и учтив со мной. Он умел слушать: внимательно, не пропуская ни единого слова из того, что говорил собеседник. Был он хорошо воспитан и, видимо, принадлежал к аристократии. В его обращении была простота и интеллигентность. 


Капитан делился со мной своими знаниями об океане, и они были несоизмеримо больше моих. Он деликатно поправлял меня, если я в чём-либо ошибался. Читая мои заметки, капитан иногда что-нибудь дописывал на полях страниц своим чётким почерком. 


Какой национальности наш капитан – это оставалось для меня загадкой, так же, как всё, с ним связанное. Охотно и щедро рассказывая о море, он, в то же время, упорно не желал говорить о себе самом. Был ли капитан французом, как я? Он хорошо говорил по-французски, но я не чувствовал в нём соотечественника. По внешности его мало что можно было угадать. Он с одинаковой вероятностью мог быть французом, англичанином, славянином… Его волосы были тёмными, но кожа имела довольно светлый оттенок, может быть, была немного загорелой от солнца.


Капитан стоял вне земных законов, вне общества. Он словно не имел Родины, семьи, близких. Будто являлся созданием морским. Капитан был тайной, а тайное – моя профессия. Мне хотелось разгадать эту загадку.


***


В тот вечер я застал капитана в библиотеке. Он сидел за столом и что-то писал в судовом журнале. Возле него лежала горсть жемчуга, блестящего мягким перламутром в свете ламп. Услышав мои шаги, капитан поднял голову и улыбнулся:


 


– Проходите, профессор, и садитесь, пожалуйста.


 


Я подошёл к столу и сел напротив.


 


Капитан показал мне одну из жемчужин.


 


– Что Вы можете сказать о ней?


 


Я взял жемчужину с его ладони.


 


– Она из района Антильских островов. Очень редкая разновидность. 


 


Капитан улыбнулся, и я не смог сдержать ответной улыбки. 


 


– Вы были бы неплохим помощником… – заметил он.


 


Мне были приятны его слова, но я не понимал, почему капитан начал разговор о жемчуге.


 


– А что Вы имеете в виду?


 


– Я хочу пригласить Вас на самые богатые плантации жемчуга. – ответил капитан. 


 


– Это очень интересно…


 


Я отвёл взгляд, но чувствовал, что капитан на меня смотрит. Это отчего-то смущало. Приглашение, очевидно, носило личный характер.


 


– А мои товарищи?


 


– Решайте сами, профессор. – капитан пожал плечами, но заметно было, что общество моих друзей ему не очень-то нужно. Вернее, ему всё равно, пойдут ли они с нами. 


 


– Я без них не пойду. 


 


Капитан чуть заметно улыбнулся и кивнул. 


 


Потом мы говорили о жемчужных отмелях Цейлона и ловцах.


 


– Промысел ловцов жемчуга труден и опасен. Акулы могут подстерегать их в этих водах. Кроме того, частое ныряние на долгие промежутки времени не способствует хорошему здоровью. – говорил мне капитан. 


 


– Отчего же они не оставят это занятие? 


 


Капитан странно посмотрел на меня, с грустью и мрачной усмешкой.


 


– А что же им остаётся, профессор? 


 


Я осёкся и замолчал. Я заметил, что упоминания о цивилизации и бедствующих народах вызывают у капитана возмущение. Не так давно, когда мы наблюдали в смотровое окно за жизнью морских обитателей, моё внимание привлекли акулы, сновавшие вокруг Наутилуса. Я никогда не видел такое количество акул в одном месте.


 


Вспомнив тот случай, я невольно содрогнулся, подумав о том, что и на жемчужных отмелях Цейлона могут водиться акулы. Конечно, не в таком количестве, но всё-таки… Мне представились кроваво-алые разводы в воде. От пугающих раздумий меня отвлекло прикосновение к руке. Капитан, наклонившись ко мне через стол, накрыл мою ладонь своей. 


 


– Господин профессор, – мягко произнёс он, – Успокойтесь. У нас есть оружие. 


 


Я вздохнул. Рука капитана, лежащая на моей, была тёплой и надёжной. 


 


– Обещаю не давать Вас в обиду ни одной акуле. – почти игриво прибавил капитан, пристально глядя мне в глаза и легонько погладив мою ладонь. В его глазах переливались ультрамариновые блики, и я напрочь забыл об акулах. 


 


***


В тот день капитан пригласил нас на плантации жемчуга, что находились возле острова Цейлон. Вернее, пригласил он изначально меня, но я решил взять с собой друзей. 


 


– Господа, вы не боитесь встретиться с акулами? – спросил капитан. 


 


– Ну, что касается меня, то это моя профессия – встречаться с этими милыми рыбками, капитан. – ответил Ленд, подходя к нам.


 


– О, я не имею в виду поймать её на крюк и вытащить на палубу.


 


– Так нам предстоит прогулка по морскому дну?


 


Капитан лишь усмехнулся. Улыбка шла ему и, как оказалось, он довольно часто улыбался. 


 


– Я пришлю за вами, господа. 


 


Он ушёл, как всегда сдержанный. 


 


– Как он появляется, этот жемчуг? – спросил Ленд, разглядывая жемчужины, лежащие на его ладони.


 


– Это слёзы моря, как сказал поэт.


 


– Это шаровидные наплывы внутри раковины. – сказал Консель.


 


– Всё-то ты знаешь… А вот я для своей невесты Кэт купил жемчужное ожерелье. За три доллара. – гордо прибавил Ленд.


 


Я засмеялся. Консель хихикнул.


 


– Чего? – не понял Ленд.


 


– Вас обманули. Настоящий жемчуг никак не может стоить так дёшево. 


 


– Ишь ты. Вот негодяи. 


 


Итак, мы отправились в подводную экспедицию на жемчужные плантации. 


 


Песок вздымался под нашими шагами. В воде все движения становились плавными и замедленными. Уже видны были первые раковины-жемчужницы, лежащие тут и там. Раковины, на вид совсем неприметные, покрытые песком и илом, скрывали в себе сверкающие сокровища. Жемчужина – не что иное, как песчинка, попавшая в раковину и за долгое время покрывшаяся перламутром. 


 


– Профессор, не забывайте включать переговорное устройство. – сказал капитан.


 


Голос его, приглушённый мембраной динамика, всё же был приветлив и даже будто бы чуть игрив. 


 


– Хорошо, капитан…


 


Мы отошли чуть дальше, и капитан, развернувшись ко мне, слегка коснулся ладонью моей груди, чтобы я остановился. Потом он указал вперёд:


 


– Черепахи – наши друзья. 


 


Там плыло несколько морских черепах, которые кажутся такими неповоротливыми на суше, но так ловки и быстры в своей родной стихии. Их плавники двигались размеренно, панцири отливали синим и зелёным. 


 


– Они чём-то напоминают наш Наутилус… – заметил я.


 


Капитан засмеялся. Звук его смеха был лёгкок и бархатист. 


 


Мы шли дальше по морскому дну, и зыбкий золотистый свет с поверхности лился на нас. 


 


Консель с Лендом ходили тут же, так же дивясь красотам подводного мира. Консель, изменив своему обычному спокойствию, что-то говорил, размахивая руками.


 


– Мой Консель ошалел от чудес…


 


– Консель ошалел? А ну-ка пойдёмте, профессор… – усмехнулся капитан, и в его тоне было что-то ласковое и словно обещающее. 


 


Я последовал за ним. Мы отошли к камням, где лежала поистине огромная раковина, полузасыпанная песком. 


 


– Профессор, у Вас крепкие нервы? 


 


– Не жалуюсь, капитан.


 


Капитан вновь усмехнулся. Последнее время он непривычно много улыбался, беседуя со мной. 


 


– Ну что ж, мы сейчас это проверим… – загадочно сказал он, кинжалом немного раскрывая раковину. 


 


– Держите. – капитан протянул мне на ладони огромную жемчужину, которая, кроме того, была чёрной. 


 


– Что это?.. – изумлённо протянул я, – Чёрная жемчужина?..


 


Капитан лишь посмеивался над моим удивлением и внимательно на меня смотрел. 


 


Потом его куда-то отозвали, а я продолжал разглядывать чёрную жемчужину – чудо, лежащее на моей ладони. 


 


Это невероятно! Это небывалое! Отчего чёрная? Рассказать в академии – никто не поверит. Но ведь я её держу в руках. Вот она…


 


– Господин профессор… – позвал меня Ленд.


 


– Ленд! Чёрная жемчужина! – воскликнул я. 


 


Но на Ленда жемчужина не произвела должного впечатления. Он был чем-то озабочен.


 


– Вы идёте со мной?


 


– Да-да, иду! Куда?


 


– Ну, Господи, ну Вы помните наш уговор, господин профессор? 


 


– Какой уговор, Ленд? – я искренне не понимал, что он от меня хочет.


 


– Ну Вас к чёрту… – раздосадованно бросил Ленд, уходя. 


 


– Чёрная жемчужина… – снова сказал я, уже забыв и про Ленда, и про всё на свете. 


 


– Акула, господин профессор. – вдруг предупредил Ленд, оборачиваясь ко мне. 


 


Неподалёку от нас нырнул ловец жемчуга, за которым и охотилась сейчас акула. Она проплыла прямо над его головой, сбив несчастного с ног. Тут к нему подоспел капитан, выхватывая кинжал. В водолазных скафандрах быстро двигаться было неудобно, и это осложняло дело. Я стоял чуть поодаль, застыв на месте. С кинжалом против акулы – шансов у капитана было не так много. Время словно остановилось, страх сжался внутри ледяным комком. Я боялся не за себя – за капитана. Он смог один раз ударить акулу кинжалом, и вода слегка окрасилась алым, но морскую хищницу ранение лишь рассердило. Она развернулась и готова была вновь кинуться на капитана. Но в этот момент откуда-то появился Ленд, который метнул гарпун. Акулу словно отбросило в сторону, а вода стала рубиновой. 


 


– Браво, Нед! – воскликнул я, облегчённо вздыхая. 


 


Недаром он прихватил гарпун, когда мы собирались на жемчужные отмели. А мы-то с Конселем ещё посмеивались над Лендом, не предполагая, что он спасёт людей от акулы. 


 


Ловца жемчуга мы выволокли на поверхность и сгрузили в его же лодку. Очнувшись, он испуганно дёрнулся, увидев нас. Наверное, этому островитянину наши водолазные костюмы показались очень странными. Мы отдали ему жемчуг и вновь погрузились в воду, чтобы вернуться на Наутилус. 


 


Вернувшись, мы снимали водолазные костюмы, делясь друг с другом впечатлениями. Случай с акулой занимал среди них первое место.


 


– Вы поступили смело и благородно, Нед. – сказал я гарпунёру.


 


Тот лишь отмахнулся:


 


– А что было ещё делать? Не ждать же, когда она их прикончит…


 


– Нед иначе и поступить не мог. – добавил Консель. 


 


Капитан, сняв водолазный шлем, смотрел на нас молча. Лицо его было ещё немного бледно, на лбу выступила испарина. Он перевёл взгляд на Ленда и о чём-то размышлял. Потом шагнул к нему, осмотрел с ног до головы внимательно. 


 


– Вы мне очень помогли, мистер Ленд. Спасибо. 


 


Ленд пробормотал что-то неразборчивое и отошёл, потирая шею. Он смущался, когда его хвалили. 


***


Был вечер, я занимался тем, что конспектировал свои исследования фауны Индийского океана. Консель и Ленд играли в карты. Сегодня нам не разрешалось выходить из каюты. 


 


– Надо ж было так опростоволоситься… Дёрнул меня чёрт спасти жизнь этому морскому дьяволу, – говорил Ленд, глядя на карты, – Теперь сиди снова в тюрьме… Опять проиграл! – вдруг с досадой воскликнул он.


 


– Ещё будет возможность отыграться… 


 


– Ну ладно, бей! – прервал его Ленд, наклоняя голову и зажмуриваясь.


 


Консель слегка щёлкнул его картой по носу. Ленд удивлённо открыл глаза:


 


– А я тебя не пожалею… 


 


– А если бы опять всё повторилось, разве Вы не спасли бы человека от акулы? – спросил я. 


 


– Конечно бы спас. – ответил за него Консель, – Ленд только в бою бывает жестоким и грубым… 


 


Тот усмехнулся и покачал головой. Консель был прав: у этого грубоватого на вид человека была добрая душа. Ленд спас капитана, и он не колеблясь сделал бы тоже, если бы это случилось снова. 


***


Капитан имел обыкновение появляться неслышно. Ходил он почти бесшумно, мягко ступая, лишь слегка гремело железо под его ботфортами. Всё, что происходило на корабле, было известно капитану. Его слушались беспрекословно, хотя он никогда не повышал голоса. Но сила его личности, его взгляда была такова, что ему нельзя было сопротивляться. Я в этом не раз убеждался. Однажды Ленд всё же предпринял попытку побега. Он хотел забраться в шлюзовую камеру, открутить винты, прикрепляющие её к корпусу, и таким образом сбежать. Я отговаривал его. Мы трое стояли в коридоре возле двери в шлюзовую камеру и шептались. Ленд желал выбраться отсюда любой ценой, он не хотел меня слушать. Консель сохранял нейтралитет, поглядывая то на меня, то на Ленда. Тогда я прибегнул к последнему аргументу:


 


– Надо уйти, Ленд, иначе мы навсегда лишимся возможности бежать…


 


– Совершенно верно. – раздался в ответ на мои слова гулкий, словно металлический голос, в котором я узнал голос капитана.


 


Мы молча поглядели друг на друга. 


 


– Капитан… – упавшим голосом сказал я.


 


– Я убью его! – заявил Ленд.


 


– Нет! Стойте!


 


Ленд, выскочив из шлюзовой камеры, бросился к капитану. Тщетно я пытался удержать его. Что теперь будет? Но ничего не было. Ленд, как выскочил, так и остановился вдруг. Капитан стоял в нескольких шагах от него. Он был спокоен, как всегда. Без гнева, без недовольства. Он смотрел на гарпунёра прямо, не мигая, словно одним взглядом удерживая его на расстоянии от себя. И тот ничего не мог сделать, как загипнотизированный. Глаза капитана были большие, несколько навыкате, с тяжёлыми веками и длинными ресницами. Глаза его иногда были синими, а иногда – серыми. Сейчас они были, положительно, ледяными. Очень светлые, с чёрными точками зрачков. Капитан медленно развернулся и ушёл.


Мы переглянулись. Да, он точно был здесь полновластным хозяином. Ничего не делалось без ведома капитана. 


Мы, постояв немного, вернулись к себе в каюту. 


 


– Ну вот… Не удалось… – с досадой сказал Ленд, с размаху плюхаясь на койку и вздыхая.


 


– Взбрело же Вам в голову, Нед. – буркнул я, начиная рассеянно прибирать на столе свои книги.


 


Меня тревожила мысль о том, что теперь капитан утратит доверие ко мне.


 


– А что Вы хотите, чтобы я делал, профессор? 


 


– Я говорил: нужно отложить побег…


 


– До каких пор? Сейчас мы в Атлантике, а там, того гляди, ему взбредёт а голову уплыть невесть куда, на край света! И сиди опять тут… 


 


– Успокойтесь, Нед…


 


– Я спокоен… 


 


Койка резко скрипнула, Ленд отвернулся к стене и закрыл глаза. 


 


Консель растерянно смотрел то на меня, то на Ленда, не зная, кого утешать в первую очередь. 


 


Днём в салоне ко мне подошёл помощник капитана. Он жестом велел мне следовать за ним, отводя в библиотеку. Там уже был капитан. Он стоял возле иллюминатора спиной ко мне. Я медленно подошёл к нему. 


 


– Господин профессор, – начал капитан, – Я хотел бы поговорить о том, что произошло сегодня утром.


 


Я молча кивнул, волнуясь.


 


– Я не брал с вас слова не пытаться бежать отсюда. Но Вашему канадскому другу Вы скажите, чтобы время и место выбирал получше. Он готов был кинуться в море, не разведав обстановки, мог подвергнуть опасности Вас… – капитан резко замолчал, словно сболтнул лишнего. 


 


С минуту капитан молчал, хмурясь не сердито, но с досадой.


 


– Ладно. Идите, профессор. 


***


Ленд начинал выходить из терпения. Он бродил по каюте, тяжело дыша, с трудом сдерживая гнев. Потом бросился к двери и заколотил в неё, крича:


 


– Откройте же, дьяволы!.. 


 


Консель подбежал к нему. 


 


– Ленд, успокойся, что с тобой? Тихо…


 


– Двести дьяволов ему в печёнку! – замысловато выругался Ленд, прислоняясь лбом к двери. 


 


– Успокойтесь, Ленд.


 


Тот медленно обернулся, глядя на меня как-то печально и измученно. Мне стало не по себе. То, что гарпунёр бранился, возмущался – было для меня не удивительным, я как-то привык к этому. Но этот взгляд… Взгляд глубоко несчастного человека. Мне даже на миг показалось в полутьме, что в глазах его стоят слёзы.


 


– Господин профессор, – заговорил гарпунёр уже другим, вкрадчивым и грустным тоном, – Бойтесь богатых людей. Их глаза забиты золотой пылью. 


 


Это было сказано с предостережением, каким-то пониманием и даже будто сочувствием… 


 


– Золото сгубило столько человеческих душ. – добавил Консель. 


 


Нет, никогда я не поверю в то, что капитаном двигала банальная жажда богатства. Не такой это был человек, чтобы оказаться под властью золота. Никогда не замечал я в нём алчности или жадности.


 


– Друзья, у капитана Немо и его спутников совершенно иная цель… 


 


– Какая там иная цель… Набить Наутилус доверху драгоценностями, чтобы он не мог всплыть на поверхность. О, это была бы самая дорогая могила из всех, которые знала история. 


 


Ленд немного помолчал, потом подошёл ко мне и, понизив голос, добавил:


 


– Мне кажется, Немо самый крупный в мире владелец не только жемчуга, но и золота.


 


– Откуда же это золото?


 


– Со дна моря. Со временем он явится на сушу, скупит все банки, заводы и станет властелином мира. 


 


– У Вас буйная фантазия, Ленд. – урезонивал его я. 


 


Я не прерывал его, зная, что Ленду просто нужно выговориться. Что делать, его действительно угнетало нахождение взаперти. Пусть же он выразит своё недовольство хотя бы таким способом. Я пропускал мимо ушей его слова о капитане, зная, что это не более, чем выдумки. 


 


Он вновь прошёлся по каюте, попробовал ещё крикнуть:


 


– Негодяи! Вы права не имеете! 


 


– Тише, Ленд, ради Бога!.. – взмолился Консель. 


 


– Неужели держать людей под замком – для него одно удовольствие? 


 


– Вы не правы, Ленд… 


 


Такие вечера, когда капитан с командой куда-то отлучались, были для нас самыми трудными. Ленд возмущался, принимался стучать в дверь, кричал. Консель пытался его успокоить. Мне было жаль свободолюбивого гарпунёра, но я не мог ничего поделать. Кроме того, меня одолевала смутная тревога за капитана. Где он? Почему-то мне казалось, что ему может угрожать опасность. И я углублялся в книги, стараясь отогнать тревожные мысли. 


Моторы не работали. На субмарине стояла гулкая тишина. 


 


В каюте внезапно потух свет. Лампы мигнули и все разом погасли. 


 


– Ну вот, этого только не хватало!.. – раздражённо воскликнул Ленд. 


 


– Думаю, это какие-то неполадки с освещением. Подождём. Скоро починят. – сказал я. 


 


Но Ленд не хотел ждать, он принялся расхаживать по каюте, натыкаясь на мебель и ворча себе под нос:


 


– Негодяи… Мало того, что держат здесь под замком, словно в тюрьме, так теперь ещё и без света… 


 


В темноте послышался сначала звон металла, потом брань Ленда. Он ударился об потолок, который был низковат для его роста. 


 


– Вы неосторожны, Ленд. Покажите-ка…


 


Я осматривал его лоб на предмет синяков или ссадин от удара.


 


– Ах, ничего не видно… – пробормотал я.


 


– А Вы попросите огня у своего любимого капитана! – ворчливо сказал Ленд, вырвавшись и отходя от меня.


 


Не знаю отчего, эти его слова меня смутили. Я почувствовал себя неловко, словно меня уличили в чём-то. Я был рад, что полутьма скрыла моё волнение, природу которого я сам не мог объяснить. 


 


Консель поймал Ленда возле двери, бескомпромиссно разворачивая к себе и прижимая к его лбу платок, вполголоса сказав:


 


– Эх, угораздило…


 


Почему-то из его рук гарпунёр вырываться не стал. 


 


Свет вскоре загорелся, и тут же в каюту вошёл один из матросов. Он был взволнован, почти испуган.


 


– Профессор, Вас зовёт капитан.


 


Капитан ждал возле одной из кают.


 


– Мне нужна Ваша помощь. – быстро сказал капитан, не сводя с меня глаз. Он явно нервничал, судорожно потирая ладонями плечи, словно ему было холодно.


–  Вы работали врачом? – с надеждой спросил капитан.


– Да, я был ординатором в клинике в Париже. 


– Посмотрите… – умоляюще произнёс он, кивая на открытую дверь каюты. 


Я прошёл туда, и в неярком свете увидел молодого человека, лежащего на кушетке посреди каюты. Глаза его были закрыты, на груди расплывалось кровавое пятно.


– Это пулевое ранение.


– Да, профессор. – почтительно, даже робко ответил капитан. 


Я не решался смотреть в его глаза, полные мольбы, надежды, затаённого страха. Я ничем не мог помочь этому молодому человеку. А он даже не приходил в себя, лишь тяжело дышал. 


– Н-ну… Как его состояние? – неуверенно спросил капитан.


Я взглянул на него и с болью увидел как надежда исчезает из его глаз.


– Вы можете привести его в сознание хотя-бы на время?


– Ему осталось жить несколько часов.


Лицо и взгляд капитана оставались неподвижными. Потом он перевёл взор на юношу, словно соотнося мои слова с ним. Его лицо как-то болезненно дёрнулось.


– И ничто не может ему помочь?.. – он спрашивал с последним отчаянным рывком человека, пытающегося выбраться из ловушки. Его глаза умоляли. Боже, да если бы я мог что-то сделать! Если бы в моих силах было сохранить для него эту хрупкую жизнь! Почему он смотрит на меня так, словно я всемогущ, словно стоит мне лишь захотеть, и этот парень выживет?! Я всё бы отдал, лишь бы не видеть этой выжигающей боли в его глазах. 


– Ничто. – хрипло ответил я. 


Спустя ещё несколько томительных секунд капитан глухо и безжизненно сказал:


– Вы свободны, профессор.


Мне стало жутко от того, насколько пустым был этот голос. Лицо капитана напоминало неподвижную маску скорби: застывшее, с опущенными ресницами.


 


Следующим утром, когда мы, подавленные, сидели в каюте, вошёл капитан. Мы невольно поднялись с мест при его появлении. Капитан молча оглядел нас. Он был серьёзен, погружён в себя и одет в чёрное. 


 


– Господа, – отрывисто сказал он, – Минувшей ночью на корабле умер человек. Сегодня мы похороним его на коралловом кладбище. Вы можете последовать с нами. 


 


Я кивнул. 


 


Под водой, как всегда, царила полная тишина, и сегодня она казалась траурной. Группа матросов с Наутилуса медленно продвигалась по песчаному дну, неся умершего. Капитан шёл поодаль, сложив на груди руки. 


У меня было такое чувство, словно я сам виновен в гибели этого молодого человека. Я не спас его. 


 


На борту царило гнетущее молчание.


 


– Господин профессор, выпейте кофе. – тихо сказал Консель, склоняясь возле меня, когда я сидел за столом, рассеянно глядя в микроскоп, но не думая о том, что вижу.


 


– Не терзайтесь так, профессор. Если б могли – спасли бы. Но это было не в Ваших силах. – добавил Ленд. 


 


Вечером я слонялся по коридорам. Я искал капитана, но его нигде не было. Наконец, я решился подойти к двери его каюты. Стук звонко прокатился по пустым коридорам. 


– Войдите. – голос был не менее пустым, чем вчера. 


Капитан сидел за столом, уткнувшись в сложенные замком руки. Перед ним лежал раскрытый судовой журнал, но строчки в нём были не такими аккуратными, как обычно. Было заметно, что его рука дрожала, а мысли витали далеко. 


– Капитан… – нерешительно начал я. – Примите мои соболезнования.


Он чуть заметно кивнул. 


Не было сил наблюдать, как он мучается. Сквозь выступившие слёзы я смотрел на его гордую, выпрямленную даже сейчас спину, тёмные с проседью волосы.


Приблизившись, я положил руки ему на плечи и погладил. Капитан как-то судорожно вздохнул. Я перебирал его волосы, разминал закаменевшие от напряжения мышцы шеи. Не знаю, сколько это длилось, времени не стало. Наконец, капитан мягко отстранился и встал, разворачиваясь ко мне. Его выражение лица стало более умиротворённым, насколько это возможно. Я торопливо утёр выступившие слёзы. Капитан глядел на меня печально и ласково. 


Он шагнул ещё, оказываясь ко мне вплотную. Положил руки мне на плечи, подержал так. Его ладонь пригладила мои волосы.


 


После того трагичного происшествия, жизнь на Наутилусе будто приостановилась. Около недели капитан не появлялся. Наутилус плыл, словно без определённой цели. 


 


Я вспоминал того несчастного погибшего человека. Чья пуля убила его? В каком бою он был ранен?


Меня несколько задевал тот факт, что капитан, при всей своей внимательности ко мне, впрочем, не желал даже немного открыться. Разве я не заслужил его доверия? Капитан вёл себя со мной неизменно учтиво и вежливо. Ранее, он сам присылал мне посылки. Я уже тогда именовал его “своим Таинственным Другом”. 


Но друг оставался тайной для меня, в то время как сам знал обо мне всё. Капитану, например, было известно, что я работал врачом. Но откуда он узнал это? И те посылки, что он присылал мне…


 


– Господин профессор, Вы знакомы с историей Испании? – спросил капитан однажды.


 


Мы находились в библиотеке. Капитан листал лежащий у него на коленях книжный том. 


 


– Да, капитан. Почему Вы спрашиваете?


 


– Потому что мы находимся сейчас в бухте Виго. 


 


– Виго… В 1702-м году здесь были затоплены галионы с золотом, предназначенным для короля Испании. – вспомнил я. 


 


– Да. И я являюсь единственным и прямым наследником сокровищ, которые Фердинанд Кортес отнял у инков. 


 


Он развернул книгу, чтобы мне было лучше видно страницы. Я подошёл ближе к капитану, сидящему на библиотечной стремянке. 


 


– Обилие золота их погубило…


 


– Ну, испанцам оно тоже не досталось. Вот, лежит здесь. 


 


Я задумался. Затонувшее золото… Золото со дна моря. Как говорил Ленд… Неужели же?.. 


 


– Эти сокровища оцениваются в пятьсот миллионов. Скольким беднякам они облегчили бы жизнь… – сказал я, поднимая взгляд на капитана. 


 


– А кто Вам сказал, сударь, что это золото не пойдёт на доброе дело? – чуть насмешливо спросил капитан. 


 


Он сейчас был гораздо выше меня, сидя на стремянке, и я снизу видел его, освещённого неяркими лампами. Капитан смотрел на меня со спокойным интересом, с лёгкой улыбкой в уголках губ.


 


– Я приглашаю Вас и Ваших товарищей посетить золотые россыпи. – сказал он.


 


Закрыв книгу и вернув её на полку, капитан слез со стремянки, оказавшись рядом со мной. Молчание затягивалось. В тишине слышалось лишь наше дыхание. Капитан не спешил уходить, и я был рад этому. Рядом с ним я чувствовал себя спокойно и уверенно. 


 


– Ну, так что же насчёт моего приглашения, господин профессор? – спросил капитан, и я вновь уловил некоторую игривость в его бархатном голосе. 


 


– Я с радостью последую за Вами, капитан…


 


– Ну что ж, прекрасно. – он улыбнулся, вгоняя меня в стеснительность. 


***


Перед походом на дно морское за затонувшим золотом, мы облачались в подводные костюмы. Они были тяжёлые, как рыцарские доспехи – сделанные из прочной резины, а сапоги и шлемы – из металла. На суше в них едва ли можно было двигаться. Капитан вместе с шестью матросами находился здесь же. Он был уже одет, а водолазный шлем держал в руках. Капитан раздавал последние указания команде и нам. В большей степени, конечно, нам, так как матросы всё это уже давно знали. 


 


– Во время экспедиции далеко друг от друга не отходить. Держаться вместе. Ходить группами по два-три человека. 


 


Тут капитан подошёл к нам, внимательно нас оглядел и сказал:


 


– Мистер Ленд пойдёт с Конселем, а Вы, профессор… – он ненадолго замолчал, словно раздумывая, – Вы, профессор, пойдёте с Франсуа. 


 


К нам подошёл тот самый молодой человек, которого мы видели в первый день пребывания на Наутилусе. Так, значит, он тоже француз, как и я. Но я отчего-то думал, что капитан скажет: “Вы, профессор, пойдёте со мной.” 


 


И потом я видел, как капитан отвёл Франсуа в сторону и негромко сказал ему:


 


– Оберегайте профессора.


 


– Хорошо, капитан. – чуть улыбнулся Франсуа. 


 


У меня вспыхнули щёки, и я поспешил надеть водолазный шлем, дабы скрыть своё смущение. Слова капитана, которые слышали только мы с Франсуа, меня глубоко взволновали. Они всё ещё звучали в моих ушах, вызывая дикое стеснение и тепло в груди. 


 


С тем же смятением в мыслях я вместе со всеми спустился на дно морское. Песок облаком вздымался под нашими шагами. Неподалёку виднелись тёмные громады затонувших кораблей. Мы пошли по направлению к ним. Контуры галионов начали вырисовываться более чётко. Уже видно было мачты, местами поломанные, пробоины в бортах. От времени корабли потемнели, покрылись ракушками и водорослями. Долгие годы лежат они здесь, давно закончив своё последнее плавание. Теперь, глядя на эти развалины, не верилось, что когда-то они были кораблями и бороздили моря. Мы приблизились к одному из галеонов, в корпусе которого зияла пробоина, и стали осторожно заходить внутрь. Раньше, это помещение корабля, вероятно, было трюмом. Здесь царил тёмно-синий сумрак, лучи света с поверхности не проникали сюда. Включив фонари, мы медленно продвигались вглубь корабля. Внезапно из дальнего тёмного угла метнулась какая-то большая тень. Мы отпрянули в сторону, Франсуа снял с плеча ружьё. У меня мгновенно мелькнула мысль об акулах. Вспомнился наш поход за жемчугом. Но это оказалась не акула, а всего лишь большой косяк рыб, которые, видимо, здесь жили, устроив себе дом в затонувшем корабле. В зыбком свете фонаря тускло блеснули золотые слитки, лежащие в трюме. Они покрылись илом и тиной, но сквозь неё отчётливо был виден характерный блеск золота. Слитки лежали здесь, точно в огромной копилке, недоступные для людей земли. Мы стали брать их и складывать в железные ящики. Работая, я думал о словах капитана: “Кто Вам сказал, что это золото не пойдёт на доброе дело?” Как же он распорядится этим богатством? Кому предназначается это золото? Ответов на мои вопросы не было, оставалось лишь надеяться, что капитан сам однажды поведает мне правду. 


 


Мы вновь собрались вместе, матросы потащили три ящика с золотом по направлению к Наутилусу.


 


Уже позже, когда мы снова оказались на борту, капитан говорил мне, глядя в иллюминатор на останки кораблей:


 


– Как видите, профессор, украденное у инков золото не принесло испанцам счастья. Эти сокровища пошли на дно вместе с их галеонами. Больше полутора века пролежало золото здесь, но теперь… 


 


– Теперь? – живо спросил я, заинтересованный его словами. Не раскроется ли теперь тайна предназначения золота?


 


– Теперь ему будет найдено более достойное применение. – неопределённо ответил капитан, задумчиво глядя в иллюминатор. 


 


Этот удивительный человек очень хорошо умел хранить свои секреты. Что ж, видимо, мне оставалось лишь ждать. 


 


– Кстати, капитан, – начал я, переводя разговор на другую тему, – В трюме корабля, помимо слитков золота, я нашёл гравюру. Я покажу Вам, идёмте. 


 


Капитан последовал за мной в отсек, где лежали ящики. Опустившись возле одного из ящиков, я извлёк оттуда круглый, небольшой, размером с тарелку, чуть потускневший лист золота, на котором было выбито изображение расходящихся в стороны лучей, а посередине, в круге, человеческое лицо.  


 


– Золотое Солнце, – сказал капитан, беря гравюру в руки, – Божество ацтеков. Вот это находка. 


 


Я польщённо улыбался, глядя на капитана.


 


Что-то странное происходило всякий раз, когда мы с ним оставались наедине. Словно неведомая сила тянула меня к капитану, как иголку к магниту. Я мало что о нём знал, но я чувствовал его на некоем духовном уровне. Я восхищался им: его умом, его инженерным гением, его красотой, в конце концов. Но этого мало, капитан, кроме всего прочего, был добр. Он мог показаться слишком холодноватым и ироничным, но это не отталкивало от него, напротив. Под маской напускного безразличия скрывалась великодушная натура. 


***


– Взгляните на эту коллекцию спрутов, капитан. – сказал я, кивая иллюминатор.


Немо, впрочем, не разделил моего восхищения. Лицо его было скорее встревоженным. Почти тотчас же мы почувствовали толчок. Движение Наутилуса замедлилось.


Капитан что-то процедил сквозь зубы на непонятном языке. Очевидно, ругательства. 


– Что случилось, капитан?


– Спруты облепили корабль. И, видимо, застопорили винт. 


– И что теперь?..


– Выйдем наружу и попробуем их отцепить. 


– Мы поможем. – сказал Ленд, появляясь рядом вместе с Конселем.


– Хорошо. 


– И я. – вмешался я.


Капитан покосился на меня, как-то неуверенно нахмурившись. 


В чём дело? Он сомневается во мне? Конечно, я далеко не так силён, как Ленд, но ведь Конселя-то капитан спокойно отпустил! 


Мимо меня пробежало несколько матросов.


– Ладно, – капитан махнул рукой. – Только осторожно. Топоры возьмите. 


Стоило открыть люк, как в него проснулось несколько щупалец. Очень больших. Это привело меня в ужас. Сейчас я чувствовал не научный интерес, а лишь страх и отвращение. 


Мы обрубали эти щупальца, но они поддавались с трудом, как резиновые. Из них стекала голубоватая кровь. Одно из них едва не ухватило Ленда, но капитан успел обрубить щупальце. Ленд молча кивнул ему, переходя в сторону, чтобы найти более удобное место для атаки. 


Ленд и капитан действовали уверенно. Мы с Конселем несколько растерялись. Нам никогда не приходилось управляться с этими топорами. К тому же, спруты до жути пугали одним своим видом – уж очень они были огромны. 


Вдруг одно из щупалец метнулось в сторону, схватив вокруг талии выскочившего вперёд Франсуа. Мы не успели ничего сделать. Через миг его уже не было рядом. До нас донёсся лишь слабый вскрик. Страх сжался внутри меня. На лицах друзей отражался такой же испуг. 


В спешке битвы мы несколько отвлеклись. Некогда было думать. Капитан, со страшно изменившимся лицом, поднимал и опускал топор, но словно бы машинально. 


Наконец, щупальца отступили. И только тут мы осознали правду – Франсуа погиб. 


Щупальца ещё шевелились на полу. Ленд, подрагивающей рукой приглаживая волосы, скривился, глядя на них. Консель стоял, опустив руки, растерянно оглядываясь. Матросы скорбно переговаривались на своём языке. Капитан, забыв выпустить из рук топор, молча хмурился, сжимая челюсти. За такой короткий срок потерять уже второго друга… К нему хотелось подойти, утешить, самому найти утешение в его объятиях. 


Капитан что-то сказал своим. Останки спрутов повыкидыаали наружу, люк закрылся, Наутилус опустился на песок дна. Там капитан и матросы вышли, чтобы очистить корпус от оставшихся мелких спрутов и вытащить тех, что тормозили винт. 


Вскоре движение возобновилось. Мы ещё долго сидели и говорили о произошедшем. Всем было тяжело на душе. Ленд сидел на своей койке, положив подбородок на кулак. Лицо его стало словно старше, глаза тревожно блуждали. Консель вздыхал и поглядывал на меня и на него поочерёдно. Я ни за что не мог приняться. 


Капитан снова нашёлся в своей каюте. На этот раз он даже свет на зажигал. Я видел, что он сидит на кровати.


– Профессор. – прошептал капитан, не поднимая головы. 


Я осторожно сел рядом. Капитан хмурился, покусывал губы. Я положил ладонь ему на плечо, и капитан вдруг прижался к руке щекой. Его кожа обжигала, я чувствовал, как мне на руку падают горячие капли. 


– Капитан…


– Извините.


– Ничего. Не нужно скрывать от меня. Я разделяю Вашу боль. 


Я сидел рядом с ним, гладил капитана по голове. Он тяжело дышал, стараясь не всхлипывать. Потом притих, дыхание стало ровнее. Он уснул. Я смотрел в темноту каюты, пока и мои глаза не закрылись от дремоты.


Проснулся я ранним утром. Капитана в каюте не было, но я лежал на его кровати, укрытый одеялом.


Придя в нашу каюту, я увидел лежащего на своей койке Ленда, к груди которого прижался спящий Консель. Наверное, лицо моё выразило удивление, потому что Ленд тихо сказал:


– Он во сне всё дёргался. Спруты эти окаянные ему снились. Ну, я решил, что со мной ему поспокойнее будет. 


Я давно заметил их дружеское расположение. Консель утешал гарпунёра, когда тот гневался или расстраивался. И тот успокаивался от его тихих слов. Сам Ленд, в свою очередь, защищал Конселя, всегда загораживая собой в опасных ситуациях. 


Я завидовал определённости их дружбы: им нечего скрывать друг от друга. Чего не можем мы с капитаном. Вернее, не могу я. Тайна капитана стояла между нами стеной. Я не знаю даже его имени: официальное “капитан” и безликое “Немо”, конечно, не в счёт. 


***


Становилось всё жарче. Дышать было трудно. Я то и дело вытирал ладонью мокрый от испарины лоб. Что происходит? Не пожар ли? Я снял пиджак и жилет, расстегнул на груди рубашку, но прохладнее не становилось. Тогда я отправился в рубку управления, надеясь встретить там капитана и выяснить положение дел. Капитан по рефлектору отдавал команды. Лицо его было напряжено и встревожено, взгляд не отрывался от иллюминатора, стекло которого от жара покрылось конденсатом и капельками воды, что текли вниз. 


 


– Капитан, не пожар ли на судне? Пятьдесят два градуса!


 


– Вулкан проснулся. Неожиданно. Ах, как не вовремя всё, не вовремя… – с досадой произнёс капитан. 


 


Снаружи текли потоки лавы, ярко горящие оранжево-алым, вулканические газы поднимались вверх, лава почти тотчас же застывала в воде, становясь пепельного цвета. 


 


Вдруг раздался скрежет, Наутилус резко тряхнуло, пол ушёл из-под ног. Я едва не упал, еле успев схватиться одной рукой за пульт управления, другой – за рукав капитана. 


 


– Стоп машина! – приказал капитан и бросился к перископу. 


 


В рубку вбежал матрос, что-то сказал капитану. Тот что-то быстро ответил. Матрос, видимо, возразил. Капитан задумался, затем, возвращаясь к пульту управления, добавил ещё что-то. Матрос кивнул и скрылся. 


 


– Что происходит? – с трудом сдерживая волнение, спросил я.


 


– Обвалом закрыло выход. Скалу взрывать нельзя, можно повредить Наутилус. Надо разбирать завал вручную. 


 


Он вернулся к приборной панели. Итак, если мы не успеем выбраться, нам грозит гибель. От этой мысли у меня задрожали руки. Мои друзья уже были здесь. Они, без сомнения, слышали слова капитана. 


 


– Капитан, располагайте нами, как хотите. – сказал Ленд.


 


– Хоть какая-то работёнка. – добавил Консель.


 


– Мы готовы.


 


Капитан обернулся, посмотрел на нас. В его взгляде промелькнуло сначала удивление, затем – благодарность. 


 


– Спасибо.


 


Перед лицом опасности все разногласия мигом исчезли. Надев водолазные костюмы, мы вышли разбирать завал вместе с капитаном и его командой. Каменные глыбы, завалившие выход, с трудом поддавались. Мы таскали их, передавали из рук в руки. Было жарко, казалось, что вода вокруг уже кипит. Стекло шлема запотевало, было душно, железо костюма нагревалось. Но мысль о том, что если нам не удастся выбраться, то мы просто сваримся здесь, придавала нам сил. Это продолжалось около часа. Наконец, капитан дал знак возвращаться на Наутилус. К тому времени все выбились из сил: даже стойкий капитан и его матросы, даже Ленд и неунывающий Консель. Обо мне самом и говорить нечего: я уже еле дышал и шёл с трудом: от жары, волнения и нагрузки мне стало нехорошо.


 


– Господин профессор, Вам плохо? – взволнованно спрашивал Консель.


 


– Нет, пустяки, просто устал.


 


– Вы бы легли, господин профессор. А то ведь на ногах не держитесь. – добавил Ленд.


 


– Друзья мои, не стоит так волноваться…


 


В коридоре я наткнулся на кого-то, извинившись после этого досадного инцидента. Но этим “кем-то” оказался сам капитан. Я сконфузился ещё сильнее.


 


– Господин профессор, – капитан придержал меня за плечи, внимательно и тревожно заглянув в глаза, – Что с Вами? Вам плохо? 


 


Я на некоторое время застыл, глядя в его усталые глаза. 


 


– Переутомился, наверное. Вдобавок, эта жара… Не беспокойтесь, капитан.


 


Капитан нахмурился, продолжая держать меня за плечи.


 


– Вам следует немедленно лечь. Мы выбрались из вулкана, так что скоро температура на борту придёт в норму. И Вам тогда станет лучше, – капитан повернул голову и позвал, – Консель, мистер Ленд, отведите профессора в каюту и побудьте с ним. 


 


Корабль медленно поднялся вверх, не встретив препятствий. Жар на борту начал уменьшаться, температура возвращалась к обычной отметке в +23 градуса. Все облегчённо вздохнули. Теперь мы сидели в каюте и отходили от пережитого. Все тяжело дышали, обмениваясь короткими репликами. 


 


– Да… – протянул Ленд, вытирая лоб тыльной стороной ладони, – Вот это поработали… А сгорели бы все – вот “потеха” была бы… 


 


– Все запарились… – ответил Консель, прикладывая к моему лбу мокрый платок. 


 


– Меня чуть было не задавило глыбой… – внёс я свою лепту, – Думал: конец приходит… 


 


– А меня как огрело камнем по плечу – до сих пор ноет. – добавил Ленд.


 


Теперь, поработав наравне с экипажем, мы чувствовали себя уже не гостями, а почти такими же матросами. 


 


Дверь открылась, вошёл капитан. Мои глаза были прикрыты, но я узнал капитана по шагам: чётким и лёгким. Он остановился возле. Я приоткрыл глаза. 


 


– Ну, как Вы? – спросил капитан. 


 


– Мне уже легче. 


 


– Вот и прекрасно. – ласково сказал капитан, склоняясь надо мной. 


 


Я мог лишь смотреть на капитана распахнутыми глазами. Мягкие нотки в его голосе, чуть приметная улыбка, заботливый и обеспокоенный взгляд… В эту минуту для меня во всём мире существовал лишь он один. Я изумительно близко видел его лицо – тонкие морщинки на лбу и возле бровей, длинные ресницы, синие глаза. Я лежал, а капитан возвышался надо мной, но это не вызывало у меня недовольства, напротив – я чувствовал себя защищённым. Одна рука капитана находилась в каких-то миллиметрах от моей шеи, и я ощущал тепло этой руки на своей коже. Тепло это передавалось и мне, оно распространялось по телу, вызывая чувство какой-то сладостной истомы. 


 


– Ну что ж, отдыхайте, профессор. – капитан похлопал меня по плечу. Ладонь его была горячая, сильная и шероховатая. 


 


Капитан ещё некоторое время стоял рядом и смотрел на меня. И снова в его взгляде было что-то странное: не то грусть, не то задумчивость. Как бы я хотел знать, о чём он думает сейчас, этот загадочный человек! 


***


После того случая я с головой ушёл в научную работу и исследования, надеясь таким способом побороть в душе странные чувства и эмоции. Но, должен признаться, это помогало мало. Мои мысли каким-то непостижимым образом всё время переходили на капитана. Он словно всегда присутствовал рядом со мной. Его тайны волновали меня не менее, чем загадки моря. Часто я ловил себя на том, что просто неподвижно сижу, глядя в пространство и размышляя о командире Наутилуса. Меня явно к нему тянуло, это было бесспорно. Я не встречал личности, подобной ему. Но прежде я полагал, что капитан интересует меня исключительно как учёный и инженер. Теперь же я убедился, что его прикосновения и взгляды меня волнуют и, надо сказать, волнуют весьма странно, но от этого не менее сильно. Вскоре к думам о нём прибавились ещё мечтания и грёзы, о которых я никому не решился бы рассказать. Никому… Вот так ирония. Да, “Никому” я тоже никогда бы о них не рассказал. А капитан вёл себя, как и всегда, невозмутимо и спокойно. Глядя на него – такого уравновешенного, я ругал себя за внутренний душевный трепет и непонятные мечтания. Я лишь надеялся, что капитан, несмотря на всю свою проницательность, всё же не догадается о моих мыслях насчёт него.


А мысли были смутные, но пугающие меня своей новизной. Капитан был слишком хорош, чтобы им не любоваться. Совершенный образец мужской красоты. Как часто я украдкой наблюдал за ним, когда капитан этого не замечал. Однажды мы с ним были на выступе кормы всплывшего на поверхность Наутилуса. Вокруг было море, ничего кроме моря и неба. Они почти сливались воедино на горизонте, и от этого казалось, что корабль просто парит в светло-голубом зыбком пространстве, окружённый туманом. Было очень тихо, даже ветер словно спал и море дремало, лишь слегка ударяясь о корпус Наутилуса своими волнами. В небесах чуть мерцали звёзды, похожие на мелкую алмазную пыль. Мы стояли на лестнице, причём капитан находился чуть ниже меня, а я держался рукой за поручень возле его головы. 


Я взглянул на капитана, который, казалось, смотрел вдаль. После я увидел как уголки его губ едва заметно дрогнули – он улыбнулся. Чему же – своим ли мыслям или?.. Я вдруг вспыхнул – мне подумалось: капитан улыбается оттого, что прекрасно понимает, как я любуюсь им. Но нет, не может же он догадаться о моих мыслях, о том, что ночью я, бывает, просыпаюсь с горящими от смущения щеками и сбитым дыханием. 


***


***


– Поздравляю Вас, капитан. Вы совершили невероятное открытие.


Капитан внимательно посмотрел на меня.


– Почему же только я? Вы тоже. 


Он положил руку мне на плечо. 


Вокруг нас сиял белизной снег, посреди тёмного моря виднелись глыбы айсбергов. Я старался навсегда запечатлеть в памяти эту картину. 


***


Капитан вошёл в салон. Он, казалось, не заметил нас, лишь мельком рассеянно кивнув. Он взглянул на компас, на манометр, затем подошёл к карте и стал внимательно изучать её. 


– Что произошло, капитан? Несчастный случай?


– Да.


– Серьёзный?


– Возможно. Опрокинулась глыба льда, целая ледяная гора. Когда айсберг подтачивает тёплым течением, его центр тяжести смещается, и он переворачивается. Сейчас мы поднимаемся наверх, но вместе с нами поднимается и ледяная гора.


Тут корпус Наутилуса вздрогнул, и наш корабль явно стал выпрямляться. Пол салона стал горизонтальным.


– Наконец-то выпрямились! – сказал я.


– Да, наконец-то. – согласился капитан.


***


– Путь закрыт и с юга?


– Да, господин профессор.


– Мы в ловушке?


– Да.


Ленд с досады стукнул кулаком по столу. Консель молчал, растерянно мигая. Я смотрел на капитана. Лицо его было сосредоточенным. 


– Резервуары обеспечивают нам двухдневный запас воздуха. А мы уже тридцать шесть часов находимся под водой. Через сорок восемь часов запас будет исчерпан. Попытаемся выбраться раньше. Будем буравить стену льда. – негромко, как бы про себя, заговорил капитан. 


– Друзья, – сказал я, – Мы попали в ужасное положение. Но, надеюсь, вы не потеряете присутствия духа.


– Я ныть не стану. Сделаю всё, что от меня понадобится. – сказал Ленд. – Капитан, располагайте нами, как хотите.


– Мы готовы. – добавил я. 


– Спасибо. 


***


Сколько?.. Ещё день? Так я не доживу. 


Я полулежал на диване. Я ничего не видел и не слышал, потерял представление о времени. Видимо, начиналась агония.


– Консель! Давай скорее аппарат. Он помирает. 


– Господин профессор! 


Я слышал голоса друзей словно издалека. Кто помирает? А, я, точно.


Вдруг свежий воздух проник в мои лёгкие. Неужели мы выбрались? Нет, это мои друзья жертвовали собой, чтобы спасти меня. В одном из аппаратов осталось немного кислорода. Ленд и Консель отдали его мне, вместо того, чтобы вдохнуть самим.


Я хотел оттолкнуть аппарат, но они удержали мои руки.


– Дышите, профессор. Мы обойдёмся. – заявил Ленд.


И я с огромным наслаждением глотал живительный газ.


Наступило 28 марта. Где был капитан Немо? Выжил ли он и его товарищи? 


Сквозь полутьму забытья я услышал ещё один знакомый голос:


– Профессор! Пожалуйста, откройте глаза. 


Капитан? Возможно, это был лишь бред от нехватки кислорода, но… Его голос казался таким взволнованным, таким почти умоляющим. 


Я с трудом раскрыл отяжелевшие веки.


Капитан был совсем рядом, склоняясь надо мной. Его лицо буквально излучало волнение. Глаза тревожно скользили по мне. С болью, с тревогой, с… нежностью? 


Каждый вдох давался с трудом, воздуха почти не было. Но я упорно не закрывал глаз. Взгляд капитана удерживал меня от погружения в чёрную бездну. 


– Профессор, прошу, выдержите. Не сдавайтесь. – чуть подрагивающим голосом просил капитан.


Никогда я не слышал у него этой умоляющей интонации. 


Он наклонил голову и прижался к моей голове. Его волосы щекотали моё лицо. 


– Капитан… – я не узнал свой голос, настолько он был слабым. 


– Ещё чуть-чуть, Пьер.


Я нашёл в себе силы кивнуть. Капитан быстрым шагом вышел из каюты.


От вольного воздуха нас отделял лишь тонкий слой льда. Его удастся расколоть, что и делал Наутилус, с разбегу врезаясь форштевнем в лёд. Наконец, пласт льда поддался, и мы вынырнули на воздух. 


Люк был открыт, и воздух потоком хлынул внутрь Наутилуса.


Не помню, как я оказался на палубе. Видимо, меня перенёс туда Ленд. Я дышал полной грудью, с наслаждением втягивая в лёгкие морской воздух. 


– Как хорош свежий воздух. – говорил Консель, сидя возле меня.


Ленд, опираясь руками на палубу позади себя, только дышал.


Силы быстро возвратились к нам.


Первыми произнесёнными мной словами, были слова благодарности моим друзьям. 


– Вы сами умирали, но отдали мне воздух…


– Довольно, господин профессор. Не стоит и говорить об этом. Заслуги здесь никакой нет. – отрезал Ленд. 


– А ты, Консель? Ты очень страдал?


– Да нет. Мне немножко не хватало воздуха, но, думаю, я бы вскоре привык. – Консель смущённо улыбнулся.


– Друзья, пережитое спаяло нас нерушимой дружбой, и вы вправе требовать от меня…


– И потребуем. Чтобы господин профессор последовал за нами, когда мы сбежим с этого проклятого Наутилуса. 


Я лишь пожал плечами. Какой ответ я мог ему дать? Я не вправе был отказывать, но… Но. 


***


– Господин профессор. – на лице капитана явно было утомление. Глядя в его глаза, я вспомнил, как он шептал мне: “Прошу, выдержите. Не сдавайтесь.” Как прижимал голову к моей голове…


– Капитан.


– Простите меня. 


– За что? – я ничего не понимал.


– За всё, что произошло.


– Но это не Ваша вина, капитан.


– Я задумал это путешествие к Полюсу. Будь оно проклято. 


– Но Вы не могли предположить, что этот айсберг…


– Я должен был!.. – он резко перевёл дыхание. – Все чуть не умерли. Вы чуть не умерли. Когда я видел, как Вы задыхаетесь, это было словно… словно я сам убивал Вас! Это было ужасно. 


– Это не Ваша вина. – повторил я.


***


Была ночь, на корабле всё стихло. Я сидел на своей койке, занося на страницы записной книжки впечатления дня. Под потолком неярко горели притушенные на ночь лампы. Огромная субмарина неслышно плыла где-то в океанских просторах. Друзья мои давно спали. Консель на втором ярусе тихо сопел носом, подтянув колени к груди. Ленд, как всегда, раскинулся, свесив с кровати руку. Я встал, накинул пиджак и вышел из каюты. В библиотеке ночью было таинственно, тени причудливо ложились на полки, книги интригующе блестели золотом переплётов. Африканские маски на стенах, казалось, оживали в неясном полусвете, двигались. Я положил прочитанную книгу на полку и взял было другую, но шорох из коридора отвлёк меня. Капитан был там, неспешно идя по коридору. Он был задумчив, руки, по обыкновению, скрещены на груди. Видимо, не одному мне не спалось в эту ночь. Я загляделся на него и не заметил, как выпустил книгу из рук. Книга шлёпнулась на пол. Капитан резко повернул голову в мою сторону. 


 


– А, это Вы, профессор… – приветливо протянул он, – Я тоже иногда по ночам прихожу в библиотеку. Не спится в последнее время что-то… 


 


– Мне тоже, капитан. 


 


Он зашагал ко мне – красивый и статный, высокий и стройный. Я невольно залюбовался. Что-то таяло в моей груди, разливаясь теплом по телу. Капитан смотрел на меня с каким-то странным выражением. Его глаза были непроницаемы, но невероятно выразительны. Я остановился в шаге от него. И снова мы слышали лишь наше дыхание. Отчего-то я волновался. Это было сладкое волнение, трепет и словно ожидание чего-то. Чего? Этого я не знал. 


 


– Это Ваши друзья? – указав на портреты спросил я, чтобы прервать неловкое молчание и скрыть своё взбудораженное состояние от капитана. 


 


– Пожалуй, правда я с ними никогда не встречался. – улыбнулся капитан и кивнул на ближайший к нему портрет:


 


– Это Косцюшко – борец за освобождение Польши. 


 


И продолжал рассказывать:


 


– Герой Греции Бацалис. Манин – итальянский патриот. Линкольн. Женщина-полководец Лакшми Бай.


 


Я смотрел, и эти люди смотрели на меня с портретов и фотоснимков строгими, словно вопрошающим глазами. Друзья капитана… Люди, у которых он, возможно, учился мужеству, стойкости. Он сам был подобен им.


 


Чуть дальше я увидел ещё два портрета, от которых в груди больно сжалось.


 


– Рам… Франсуа… Мы даже не смогли похоронить его.


 


– Мне кажется, что самые долговечные памятники не в мраморе и граните. Они в сердцах людей. – сказал капитан. 


***


Закат разлился по небу оранжево-алой полосой, словно отблеск пламени. Тишина казалась напряжённой, как перед бурей. Чёрное знамя развевалось за спиной капитана, подхваченное ветром. 


Капитан стоял неподвижный, как изваяние. Он зорко вглядывался в корабль, едва видневшийся на горизонте. Внешне капитан казался невозмутимым, но я видел, как крепко он держался руками за поручень – даже костяшки пальцев побелели. 


Военный фрегат шёл прямым курсом на нас. Взвилось облачко дыма, раздался грохот – неизвестное судно начало обстреливать «Наутилус». 


Капитан даже не вздрогнул. Было заметно, что он ожидал чего-то подобного и не удивился. Он всё не отводил горящего взгляда от корабля.


 


– Профессор, спуститесь в каюту. – негромко, но твёрдо сказал он.


 


– Что это за фрегат? – не утерпев, спросил я.


 


– Этого я не могу Вам сказать, – мне послышалась в его словах горечь, – Спуститесь. Здесь становится небезопасно. 


 


– Неужели Вы собираетесь напасть?


 


– Да. – с вызовом ответил капитан.


 


– Но там же люди, капитан!


 


– Я знаю это. – кивнул он.


 


– Ваша цель – добро и справедливость.


 


– Во имя добра я уничтожу зло.


 


Я смотрел на капитана и не узнавал его. Тот ли это любезный человек, каким он бывал со мною? Теперь это был безжалостный судья, выносящий приговор. 


Я ушёл в смятённых чувствах. Что предпримет капитан? 


Через несколько минут «Наутилус» начал погружаться. Томительная, гнетущая тишина стояла в коридорах.


Лампы горели тускло. 


Я бродил по каюте из угла в угол, не находя себе места. Мои друзья подавленно молчали, сидя на койке. Не знаю, сколько прошло времени. Оно будто замерло.


Не вынеся неизвестности, я направился к рубке управления. Капитан был там, перед иллюминатором. Я видел его напряжённую спину и сведённые лопатки. Он напоминал тигра, приготовившегося к прыжку.


Я удалился назад, в нашу каюту. Стальные стены давили почти ощутимо. Тёмные воды сомкнулись над головой. Тишина воцарилась на корабле – звенящая, как натянутая струна и хрупкая, словно стекло. Я машинально считал заклёпки на стенах и поминутно сбивался со счёта. Мысли не давали покоя. 


«Наутилус» бесшумно скользил в воде, увлекая за собой фрегат, как щука, охотящаяся на наивную рыбку... 


Треск, грохот, пол ушёл из-под ног. Погасло электричество. Тишина разбилась на тысячу осколков.


Оглушённый, шокированный, я выскочил из каюты. В коридоре тоже было темно. Я ринулся в рубку управления, спотыкаясь во мраке. 


Остолбенев возле иллюминатора, я узрел останки фрегата, идущего ко дну. Алые отблески плясали на стенах. Силуэт капитана выделялся на фоне страшной картины чёрным контуром. Капитан смотрел – жадно, не мигая, даже не с гневом, а с каким-то болезненным интересом. 


Его глаза стали огромными и дико посверкивали. В них бушевал шторм.


 


– Капитан… – невольно вырвалось у меня.


 


Капитан не ответил, он всё смотрел перед собой. Высокий, тонкий, в чёрном пиджаке, бледный. Он был ужасен, но так невероятно, запредельно красив. 


 


Я вышел из рубки управления ошарашенный, растерянный. Мысли мои путались. Перед моим взором всё ещё стояла страшная картина гибели фрегата, глаза капитана… Не помню, как я вернулся в каюту. 


 


Друзья подошли ко мне.


 


– Кончено… – хрипло сказал я им, не узнавая своего голоса, – Жестокость порождает жестокость… 


 


Я стоял, отвернувшись, прокручивая в голове события последних дней. Мной завладели безразличие и апатия. Теперь, когда я видел то, чего не должен был видеть. 


 


Консель и Ленд молчали, в их взглядах я видел понимание и сочувствие. Они знали, что сейчас любые слова будут лишними. Ленд накрыл мою ладонь своей. Я немного очнулся и потерянно посмотрел на него. 


 


– Надо бежать, – негромко сказал гарпунёр. – Сегодня или никогда. 


 


– Или никогда… – повторил я.


 


Да, в этот день решится всё, вся наша дальнейшая судьба. 


 


– Профессор, мы ждём Вас там же – у шлюзовой камеры. 


 


– Условились.


 


– Не задерживайтесь.


 


И они ушли. Я остался один. Трудно оказалось собраться с мыслями. Я пошёл было за друзьями, хотел что-то сказать, но тут же передумал, безнадёжно махнув рукой, сел за стол. Дописал несколько строчек в записной книжке. Но думы мои были далеки от того, что я делал. Я действовал почти машинально, не сознавая происходящего. Вновь поднявшись с места, я обошёл лабораторию, с которой было связано столько воспоминаний, потушил свет, словно уходя из своего рабочего кабинета, что, в сущности, так и было. При виде затёмнённой, опустевшей лаборатории меня охватила печаль. Стало тяжело, словно это моя собственная душа погасла и опустела. Я собрал и спрятал во внутренний карман пиджака свои записи – ценнее их ничего у меня не было. В коридоре царила та же тишина, ровно горели электрические лампы. Мои шаги гулко раздавались в этой страшной тишине. Казалось, я на корабле один. Я со всем здесь прощался. Воспоминания нахлынули на меня, перед моим взором точно вновь возникали картины минувшего. Вот смотровое окно, где мы проводили столько времени, наблюдая за подводной жизнью. Здесь произошёл наш первый с разговор с капитаном.


 


“– Капитан, Вы любите море…


 


– Я здесь живу… А что может быть лучше моря? ”


 


Портреты героев, что глядели на меня со стен. Коридоры, повороты, витая лестница… Библиотека. Возле неё я остановился, не мог не остановиться. Где сейчас капитан? Стоит ли мне искать встречи с ним? Я хотел бы попрощаться по-хорошему, а не так, сбежав тайком. Но я не могу иначе. Я обещал друзьям. Сегодня или никогда. И всё же, я не мог пройти мимо библиотеки. Уйти или остаться? – извечный мой вопрос, который так меня измучил. Сколько раз я задавал его себе! И даже сейчас, накануне побега, я не знаю точного ответа. Я, в сущности, ничего не знаю, ни в чём не уверен в этот момент. Такая путаница в голове… Я не в силах остаться, я не могу уйти. Могу лишь стоять на пороге библиотеки, глядя в полутьму, слушая тишину субмарины. Часть моей души стремится на Родину, к привычной жизни, но часть хочет остаться здесь, на этом чудесном корабле, с этим человеком… И моей душе не разделиться надвое, я должен принять решение. Я уже принял его, но мне от этого не легче. Судьбе было угодно поставить меня перед тяжелейшим выбором и, боюсь, он оказался для меня непосилен. Я страшился встречи с капитаном и желал её. Я не боялся его гнева, я знал, что мне он не причинит вреда. Но я боялся того, что если увижу его, если он только посмотрит на меня своими огромными скорбными глазами – я останусь. Но капитана нигде не было видно. Всё безмолвствовало вокруг меня. Прощайте, капитан, спасибо.


 


– Где Вы так задержались, профессор? Снова любовались красотами океана?  – резкий голос Ленда немного привёл меня в чувство. Я не помнил, как пришёл к шлюзовой камере. 


 


– Тревога! Всему экипажу занять свои места! Корабль входит в Мальстрим! – раздался металлический голос. 


 


Мигала сигнализация. Опустилась металлическая дверь отсека, отделив нас от остального корабля. Скоро всё будет кончено. Мальстрим – огромный водоворот возле Норвегии. Возможно, нам не суждено выжить. Что ж – будь, что будет. В шлюзовой камере оказалось тесно и темно. Ленд закрыл дверь, крепко закрутив вентель. Шлюзование началось. Нас сильно встряхнуло, мы повалились друг на друга, камера отделилась от Наутилуса, пустившись в свободное плавание. Её крутила и швыряла стихия, мы уже не понимали, где верх и низ, нас бросало и ударяло о стены. Вокруг грохотало, шумело море, словно желая раздавить наше хрупкое убежище, расколоть, как скорлупу ореха. Я зажмурился, сжался в комок. Не помню, что было дальше – казалось, эти тряска и вращение никогда не кончатся. Казалось, что вот-вот мы окажемся в воде и утонем. Металл корпуса трещал, для гневного моря он был ничто. 


Я открыл глаза – надо мной было небо. Снова. Но на этот раз небо оказалось дневное, светлое, с лёгкими облачками в вышине. Я мог лишь смотреть в него. Мыслей поначалу не было никаких. Но постепенно осознание действительности возвращалось ко мне. Я вспомнил всё: атаку на фрегат, наш побег, Мальстрим. Мгновенная радость от того, что я остался жив, охватила меня. Но затем она сменилась волнением. Что сталось с моими друзьями, с капитаном? Я лежал на песке весь мокрый, и во рту ощущался горько-солёный вкус морской воды. Как знакомо… Рядом мирно рокотало море, волна прибоя касалась берега.


 


– Господин профессор!.. – сдвоенный возглас заставил меня обернуться.


 


Консель и Ленд спешили ко мне. Как я обрадовался им! К счастью, они были живы и не ранены. Мы обнялись. Я невольно прослезился, подумав о том, как дороги мне эти люди. И что бы я делал без них?..


 


Нас охватила эйфория: мы были точно дети. Ленд от полноты чувств затискал в железных обьятиях сначала меня, затем Конселя. Тот, отбиваясь, пищал:


 


– Пустите, переломаете все кости!.. 


 


Но потом на смену веселью пришли вопросы. Куда идти? Где мы находимся? 


 


Полоска песчаного берега тянулась вдаль, и не было ей конца. Слева было море, справа – длинный горный хребет высотой около двадцати футов. Нигде не было видно ни домов, ни людей. Пустынный берег. Мы пошли наугад, в надежде найти кого-нибудь. Но местность не менялась, и мы по-прежнему были одни на берегу. Мы устали, едва шли, наши ноги вязли в песке. Ленд, как самый выносливый, шагал впереди, мы с Конселем поспевали за ним, то и дело спотыкаясь и падая. Хотелось пить и есть. А что будет ночью? Но Ленд был рад тому, что наконец свободен – он спешил вперёд. 


 


– Самое главное, что мы спаслись и не пошли на корм акулам! – сказал гарпунёр и закричал в морской простор, – Мы живы!..


 


– Не спешите радоваться, Ленд. – заметил я.


 


– Крепитесь, профессор. – он коротко обнял меня за плечи.


 


Пекло солнце, над волнами кричали чайки. Консель сказал, что он не может больше идти и лёг на песок. Мы с Лендом опустились рядом. Все трое лежали под этим светлым небом, слушая чаек и море. 


 


– Сколько миль прошли и всё время эта стена… – сказал Консель.


 


– Капитан дал нам возможность сбежать, чтобы мы все здесь погибли. – ответил Ленд.


 


До этого я лежал на песке, думая, что уже не поднимусь. Но гнев, охвативший меня от этих слов гарпунёра, вернул мне силы. Я больше не мог сдерживаться. Долгое нервное напряжение, неизвестность – всё это постепенно довело меня. Злоба перехватила горло.


 


– Чёрт Вас возьми, Ленд! – я поднялся, в упор глядя на него исподлобья, – Опять Вы видите в капитане источник Ваших бедствий?! Вы сами выбрали свою судьбу, когда отправились в погоню за неизвестным морским чудовищем, которое Вам, в общем, не сделало ничего плохого! 


 


Они смотрели на меня с изумлением. Они никогда не видели меня таким. Но я устал постоянно быть уравновешенным и собранным. Хватит! Я тоже человек. Имею я право открыто выражать свои чувства и эмоции? Да, я тоже могу ругаться и кричать. И я не вижу в этом ничего постыдного, особенно когда при мне оскорбляют капитана. Да как он смеет! 


 


– Скажу больше: если бы капитан дал Вам возможность обогатиться, Вы бы его почитали как Бога! – продолжал я, и голос мой звучал хрипло и язвительно.


 


– Да, мы были возле этого богатства. Видели золото и жемчужные россыпи. А сейчас мы голодные и нищие!


 


– Нет, я богат, сказочно богат, как ни один учёный мира, благодаря капитану Немо!


 


Ленд слушал меня с удивлением и даже не спорил. Потом на его губах появилась лёгкая улыбка. Она была странной и… понимающей?.. Ленд словно окончательно уяснил что-то для себя. 


 


Он отошёл от меня и стал карабкаться в гору, но ничего из этой затеи не вышло – песок осыпался под его руками. 


 


Я шёл вдоль моря, не глядя под ноги. Мыслей вновь не было. Выговорившись, я чувствовал себя лучше. Нечаянно взглянув вперёд, я наткнулся на металлический ящик. Откуда же он тут? Ответ мог быть лишь один. Я бросился к нему. Я пытался открыть крышку, в спешке обламывая ногти. Ленд стал мне помогать. Консель где-то замешкался. И тут мы услышали его ликующий крик: он увидел людей! 


 


Эти люди были рыбаки, мы набрели на их селение. Сети сушились на палках, горел костёр и восхитительно пахло съестным. Рыбаки, конечно, были крайне удивлены, увидев нас. Их можно было понять, ибо выглядели мы не лучшим образом: оборванные, мокрые, все в песке. У меня потерялся один ботинок, Консель с Лендом и вовсе были босиком. Нам принесли кое-какую одежду, чтобы накинуть на себя. Конселя уже кормили похлёбкой. Но мне сейчас было не до еды: мы открыли ящик и обнаружили там письмо. У меня дрожали руки, когда я читал его. 


 


– “Месье Аронакс, Консель, Нед Ленд. Я возвращаю Вашу записную книжку, забытую Вами в спешке побега. Я не препятствовал вам. Тайна Наутилуса уже раскрыта, и только Вы с Вашей любовью к обитателям морского дна сможете передать людям новые знания об океане.”


 


Читая ровные строчки, написанные знакомым почерком, я словно слышал за ними голос того, кто отправил нам это послание по волнам. 


***


Мы прожили в селении рыбаков две недели: пока дождались корабля, который отвезёт нас во Францию. Эти простые трудовые люди были добры к нам. Они накормили и приютили нас, дали нам одежду. Мы успокоились и перестали нервничать. Впрочем, о себе могу сказать, что успокоило меня письмо капитана. Оно словно сняло с моей души тяжесть, я смог свободно дышать. Капитан жив, более того, он на нас не сердится. Он не препятствовал нам… Знал о нашем побеге, но ничего не сделал. Я так ясно видел капитана, сидящего на лестнице и смотрящего застывшим взглядом в пространство, в то время, как ему говорят о том, что мы в шлюзовой камере. Мне было жаль его. Искренне, по-человечески жаль. То не была снисходительная жалость. Эта жалость была такова, что я душой чувствовал капитана, его переживания, его боль и его страшную месть. Я многого не знал, но я чувствовал. Я думал о капитане, рокот моря напоминал мне его голос, цвет моря напоминал его глаза. Ночью, лёжа в рыбацкой хижине на тюфяке, я размышлял. Консель и Ленд мирно спали. Северное море шумело. Что ж, скоро приплывёт корабль, мы вернёмся во Францию. Что же дальше? Я снова буду жить в Париже, в своей квартире при Ботаническом саде. Буду работать в кабинете, и Консель станет приносить мне кофе. Всё пойдёт по-прежнему. Может быть, вновь отправлюсь в какую-нибудь экспедицию. Но всё это будет не то, не то. Хорошо мистеру Ленду: бесшабашный парень, гарпунёр, теперь снова в рейсы, на китобойные корабли. Хорошо и верному Конселю, простому и ясному душой, как ребёнок. А каково Пьеру Аронаксу? Мне странно и непонятно теперь. 


И вот, мы вернулись во Францию. Сначала в Гавр, а оттуда – в Париж. Ленд в первый же день пребывания в Гавре пошёл по тавернам. У него немедленно нашлось здесь множество старых и новых друзей и приятелей, к которым он ходил в гости. Ленд вновь окунулся в жизнь на суше, и, видимо, наслаждался ею. Мы с Конселем были рады за него: гарпунёр словно ожил. Он возвращался в гостиницу вечером, весёлый и взвинченный, без умолку говорил. Я просил его лишь о двух вещах: не попасть в какую-нибудь неприятность и не рассказывать о Наутилусе всем подряд. Мне не хотелось, чтобы ползли слухи – это могло навредить капитану. 


В Гавре расстались с Лендом: мы с Конселем уезжали в Париж, он оставался здесь, чтобы затем отбыть в Канаду. Прощались на вокзале, среди толпы людей. Ленд обнял нас обоих, крепко пожал руки.


 


– До свидания, друзья. Будет время – заеду к вам в Париж. 


 


Он стал гораздо спокойнее за последнее время и выглядел каким-то умиротворённым. 


 


И вот мы в Париже. Те же проспекты, витрины магазинов, бульвары и Сена.


Тот же пятый округ или, как мы его называли, округ Пантеона. 


Мы ходили по городу, вновь узнавая его. Было отрадно видеть всё это после разлуки. 


Латинский квартал, музей Клюни, церковь Сен-Северин, бульвар Сен-Мишель… 


 


За прошедшие десять месяцев облик города несколько изменился: старые дома от Собора были снесены, а на месте их построены новые. Был, наконец, достроен Дворец Правосудия на острове Сите, в первом округе. 


 


Наша квартира на улице Бюффон, при Ботаническом саде, была заперта. Войдя внутрь, мы увидели слой пыли на полу и мебели. Никто не входил сюда с тех самых пор, как мы уехали в экспедицию. Весь день мы потратили на то, чтобы привести комнаты в жилой вид.


На следующий день мы отправились на моё прежнее место работы.


Музей естественной истории был тем же, каким я помнил его. Что тут могло измениться? Белое двухэтажное здание, окружённое деревьями и залёными клумбами. 


Конечно, наше явление не прошло незамеченным. В музее был переполох. Пропавший около десяти месяцев назад учёный нашёлся! О нашем чудесном спасении писали в газетах. Мне не нравился весь этот шум. Домой приходили журналисты, но и не только они… Также нас вызывали в военное министерство. Это было ожидаемо. Там нас расспрашивали о субмарине, на которой мы побывали. Я старался рассказывать как можно меньше, не давать им никаких зацепок, которые могли бы помочь найти Наутилус. Там были люди в форме. Я не знал их, но для меня они стали врагами. Они были врагами капитана – я это понял. 


— Господин профессор, — учтиво начал неизвестный — Всё, что нам от Вас нужно — информация. Подробный рассказ о тех месяцах, что Вы и Ваши спутники провели под водой. Ваша книга, несомненно, очень интересна, но, мне кажется, в ней Вы описали не всё. И я Вас понимаю, вполне понимаю. Однако, Вы можете быть спокойны — всё, что Вы расскажете, останется в тайне.


 


— Зачем Вам это знать? — насторожился я.


 


— Профессор, не притворяйтесь, будто не понимаете, — мягко укорил он меня, — это подводное судно наделало много бед. И Вы, как порядочный человек, конечно, посодействуете нам в его поисках.


 


— Позвольте, но... 


 


— Ещё раз повторяю: не волнуйтесь. Просто подробно изложите для нас то, о чём мы спросим.


 


Чем-то тёмным и холодным повеяло на меня от его вкрадчивых слов.


 


— Извините меня, но я ничем не могу Вам помочь, — сдержанно ответил я.


 


Неизвестный вздохнул, сокрушённо покачав головой.


 


— Скажите лучше: "Ничем не хочу помочь." Я надеялся, что Вы поступите разумнее, профессор.


 


Он резко поднялся и прошёлся по комнате. Его лицо выражало сильнейшую досаду. Колючие серые глаза щурились.


 


— Ладно, — внезапно успокоился неизвестный, — ступайте пока, господин профессор. Но если Вы пожелаете что-то рассказать — приходите. Я буду очень Вас ждать.


 


Он подчеркнул слово "очень" и многозначительно поглядел мне прямо в глаза. Я поспешил распрощаться и ушёл, спиной чувствуя взгляд неизвестного.


 


"Информация... Подробно изложите... Мы спросим..." — крутилось в моей голове по дороге домой.


 


Они хотят, чтобы я рассказал. Они ждут. Этот человек с колючими глазами и десятки таких же. 


***


— Извините, но я…


 


— Ах, господин профессор! — восклицает он, — Уже который раз Вы это повторяете, — вдруг придвинулся вплоть, я ощутил запах табака — Я знаю — Вы боитесь. Но будьте спокойны, профессор. Откройтесь нам — а уж мы не дадим Вас в обиду! — он приблизил своё лицо к моему, и я отшатнулся, — Он опасен лишь в море. На суше он бессилен что-либо сделать. Здесь он подобен рыбе, выброшенной на берег, — он усмехнулся, и меня передёрнуло


 


***


 


Подумать только! Они считают, что я не говорю оттого, что боюсь.


 


– Этот деспот внушил Вам мысль о своём беспредельном могуществе, не так ли? Но это ложь! Повторяю: на суше он бессилен.


 


Произнеся это, неизвестный положил руку мне на плечо и проникновенно сказал:


 


— Негодяй был жесток с Вами. Не нужно вспоминать о том, что он с Вами делал — это теперь в прошлом. Он не избегнет наказания!


 


— Да он вовсе не был жесток! — я брезгливо сбросил его руку. — И ничего он со мной не делал! 


 


Нет, ну что за нелепость? Да я не видел человека любезнее, чем этот "жестокий деспот"! Его отношение ко мне и моим друзьям неизменно было вежливым.


Я вспомнил ясные синие глаза, лёгкое прикосновение его руки…


 


Нас потаскали-потаскали по министерствам, да и отступились наконец. Что им было делать? Может быть, они допрашивали и Ленда, но и он не мог бы сказать многого. Капитан, как море, хорошо хранил свои тайны. Это меня успокаивало.


Я вернулся к работе, систематизируя заметки из своей записной книжки. Будет новая книга. И мне хотелось бы указать первым автором не себя, а капитана. Потому что, если бы не он – этой книги не было бы. Большинство сведений и открытий из неё принадлежат не мне – ему. В то же время с тревогой следил за газетными сообщениями: не пишут ли о “Нарвале”? Всё было тихо. Я не знал, радоваться или огорчаться. Но одна июньская газетная заметка в “Le Temps” взволновала меня. 


“2 июня 1868 года в Северном море, у берегов Норвегии, британский броненосный фрегат “Warrior” встретился с неизвестным подводным аппаратом. Фрегат вступил в бой, но был выведен из строя и потоплен.”


 


Так вот, с кем воевал капитан. Британская Империя. Я слышал разговоры о том, что на этом фрегате находился некий полковник Эдвард Бунро, у которого, по словам знавших его, была какая-то догадка по поводу капитана Наутилуса. Полковник специально выслеживал его в морях. Не раз он говорил, что капитан Наутилуса – его старый враг. Все посмеивались над такими предположениями. Бунро ранее служил в Индии, в колониальных войсках.


 


Индия… Я задумался. Мы встретили Наутилус именно в Индийском океане. В команде были люди с внешностью южан. Возможно, капитан был индийцем, мстившим колонизаторам. И не просто индийцем – знатным индийцем. Это бы многое объясняло. 


 


Его нетерпимость к “цивилизованным людям”. Трагедия его прошлого. Наконец, средства для создания Наутилуса.


 


После подавления сипайского восстания в 1859 году, он не пожелал стать побеждённым – он продолжил свою борьбу.


 


Но почему же о нём так долго нет вестей?


 


– Пусть господин профессор не переживает так, – говорил мой добрый Консель. – Мировой океан такой большой! Капитан просто где-нибудь затаился.


 


– Я надеюсь на это. 


 


В самом деле: он может быть где угодно! Там, в глубинах, капитан в безопасности. Я много думал о нём. Был ли он для меня чем-то большим, чем коллега? Даже большим, чем друг? 


 


Ко мне приходил Поль – старый приятель, коллега по работе. Он слушал мой рассказы о Наутилусе, а потом вдруг сказал:


– Пьер, я вижу, что происходит. Я тебя хорошо знаю. Ты влюблён в него. 


Поль говорил уверенно и чётко. Как и всегда, он не привык идти окольным путём, высказывая свою мысль прямо. Мне всегда нравилась в нём эта черта характера. Но не в этот раз.


– О чём ты говоришь, Поль? – я сам чувстовал, как фальшив мой голос, и мне было противно от этого.


Поль скептически посмотрел на меня. Скептицизм в его взгляде смешался с какой-то жалостью. Он даже не уличал меня в неискренности, так как и без того было всё понятно. 


– Ты, конечно, не знаешь, как у тебя меняется выражение лица, когда речь заходит о нём. Но это настолько заметно, что даже неловко. 


– Да, я восхищаюсь капитаном Немо, как личностью, как гениальным инженером. Я многим ему обязан…


– Не спорю, но только ли его ум привлекает тебя, Пьер? – Поль иронически прищурился. 


– Капитан видный мужчина, – выдал я, чувствуя, как начинают гореть уши. – Совершенный образец мужской красоты. Послушай, Поль, не усмехайся ты так! Да, я обратил внимание на его внешность, но что с того? Что я, не могу заметить чужую привлекательность? 


Поль молчал, откинувшись в кресле, но лицо его было многозначительно. 


Я встал из за стола, отошёл к окну, и там, отвернувшись от Поля, не сразу сказал:


– Я окончательно запутался, Поль. То, что я чувствую к нему… У меня никогда прежде такого не бывало. 


За окном колыхались от ветра кусты гортензий. 


– Ты знаешь, я всегда был увлечён наукой. Считал, что больше мне ничего в жизни не нужно. Теперь появился капитан. Он поразил меня с первой же встречи. Сначала только внешностью, аурой сильного человека. Потом я узнал его ближе. Он был добр со мной. Не только со мной. Мужественность, мягкость, всё это в нём сочеталось. 


– Я знал, что рано или поздно это случится и с тобой. Что ты полюбишь. Но не предполагал, что всё будет настолько сложно. Ну, а что он сам?


– Капитан… Иногда он смотрел на меня так, что мне казалось, что и он… Но он на многих смотрит так доброжелательно. У него дивные глаза, Поль. 


Я смутился, но Поль понимающе промолчал. Потом откланялся и ушёл. 


Я остался стоять в окна.


Принял бы он мои чувства к нему? Знаю, не всякий мужчина может без осуждения отнестись к другому мужчине, который испытывает к нему любовь. Но капитан, как бы он отреагировал? Он никогда не гневался на меня. Но что, если бы он почувствовал отвращение? Я представлял его нахмуренные брови и строгие глаза. 


Когда это началось? Когда я так влюбился в него? Не сразу. Но уже тогда что-то во мне потянулось к нему. ***


Что же касается моей возобновившейся жизни на суше – я ещё не вполне привык к ней. После тех чудес, что мы видели, обыкновенная жизнь казалась такой пресной. Меня начинал раздражать шумный город. В нашем пятом округе, или Пантеоне, как мы его называли, ничего не менялось. Как и на улице Бюффон, где мы жили. Лишь возле Сены я как-то чувствал себя лучше и свободнее. Через наш округ проходил приток Сены – река Бьевр.


Течение воды умиротворяло. Мы с Конселем часто стояли на набережной, наблюдая за тем, как скользят по Сене катера и пароходы. 


 


Я стал тревожным, но боялся больше за капитана. Мне всё думалось, что я его предал, написав книгу. Конечно, книгу мою уже читали в британской разведке. Но не для того, чтобы узнать новое об океане. То, что я мог невольно выдать какую-то информацию о капитане, мучило меня. 


Мне снился капитан, с заломленными за спину руками, в окружении солдат. Встрёпанные волосы, кровоподтёк из угла рта. Капитан смотрел на меня исподлобья и язвительно говорил:


– Ну, спасибо, профессор. 


Иногда же мне снился затопленный Наутилус, вода в его коридорах. А порой – взрыв глубинной бомбы.


И после всех этих снов я просыпался, дрожа от страха. Консель поил меня чаем, вздыхал и успокаивал:


– Господин профессор, Вам вовсе не нужно так переживать. Капитан просто где-нибудь затаился. Он не даст себя погубить, что Вы. 


Я кивал, тревога чуть уменьшалась. 


***


Капитан внимательно взглянул на меня.


 


– Как Ваши дела, профессор? – вдруг осведомился он.


 


Я сконфузился под его проницательным взором.


 


– Неплохо, капитан. Я почти издал книгу. Хотя, по правде говоря, это заслуга не моя, а Ваша. Если бы не Вы, эта книга не появилась бы. И ещё… Я должен попросить прощения за эту книгу.


 


– Почему?


 


– В ней я невольно мог о чём-то проговориться. 


 


– Да бросьте. Вы же не рисовали им чертёж Наутилуса. Остальное не важно.


 


Я вздохнул посвободнее.


 


– Спасибо, что успокоили, капитан. Я всё винил себя. Покоя не находил.


 


– Не надо, Пьер, – капитан положил ладонь мне на плечо. – Вы переволновались. Эти негодяи мучали Вас своими расспросами. Да ещё я тут непонятно чем занимаюсь… Вы вон даже похудели. 


 


– Я господину профессору всегда о том же говорю. – добавил Консель, проходя мимо. 


 


– Оставьте, я не похудел…


 


– Нет, это правда, – капитан пощупал мои плечи, нахмурился. – Одни кости. 


 


Он пробежался пальцами по моей спине, погладил. 


 


– Вас устраивает теперешняя жизнь?


 


– Как сказать… С одной стороны, я много и плодотворно работал над книгой, что приносило мне радость. С другой же… Город такой шумный, там столько суеты. Прежде я как-то не замечал этого. После моего возвращения на меня глядели как на какую-то диковину, что, конечно, было неприятно. Журналисты приходили домой, брали интервью, расспрашивали. И не только они, министерство… – тут я запнулся и поглядел на капитана. 


 


Но капитан не удивился моим словам.


 


– Я так и знал… – негромко сказал он, глядя в сторону.  


 


– Да, капитан… Нас вызывали в министерство и расспрашивали о Наутилусе и… о Вас. Я утаил всё, что можно было утаить. 


 


Капитан машинально кивнул, думая о чём-то своём. 


 


– Наивно было бы ожидать иного, профессор. Ведь вы для них такие ценные свидетели. Нет, они от вас так легко не отступятся. 


 


– Мы замечали каких-то субъектов, следящих за домом…


 


– Ну, вот видите… – капитан поморщился. – Недаром, значит, я велел посыльному приехать к вам ночью и уйти вместе с вами из дома обходным путём. Явись он днём, его бы, возможно, схватили. 


 


Он задумался, глядя на море. Потом повернулся ко мне, снова беря за плечо.


 


– Профессор, давайте вечером встретимся в библиотеке. Поговорим. Нам необходимо всё обсудить.


 


– Хорошо, капитан.


 


Тем же вечером мы с капитаном сидели в библиотеке. Лампы неярко горели на потолке, заливая каюту оранжевым, тёплым светом. Поблескивали золотом тиснения книги на полках. Капитан говорил, тревожно заглядывая мне в глаза:


 


– У Вас есть куда уехать? Хотя бы на некоторое время, пока этот шум не уляжется?


 


Я мысленно перебрал всех знакомых.


 


– Нет, кажется, нет. 


 


Капитан, помрачнев, сказал:


 


– Вы меня благодарили за книгу, профессор. А ведь я Вас подвёл, так подвёл. Ведь все Ваши проблемы из-за меня. 


 


Я было запротестовал, но капитан остановил меня жестом руки:


 


– Выслушайте меня, господин профессор. Вы многого не знаете. Я не имел права впутывать Вас в эту историю. Я читал Вашу книгу. Она меня восхитила, я написал Вам письмо. Затем стал присылать подарки. Решил содействовать Вам в Вашей работе. Помните, Вы верно заметили, что я не случайно встретился с вами? Более чем не случайно. Я знал о готовящейся экспедиции. Также я знал, что на борту фрегата будете Вы. И я выплыл навстречу. Потом, когда Вы и Ваши товарищи уже оказались на борту, я говорил, что вы меня потревожили. Но это было не вполне верно. Если бы я не хотел этой встречи, я бы не искал её. 


 


Капитан говорил взволнованно, короткими чёткими фразами, неотрывно глядя на меня. 


 


– Так значит… То, что мы попали к Вам… Было спланировано? 


 


– Нет, профессор. Тогда я не думал, что вы окажетесь на моём корабле. Вы, вероятно, будете смеяться, но я сам толком не знаю, зачем я выплыл навстречу фрегату. Я знал, что Вы так хотите увидеть “нарвала”, ну и… Сначала я хотел лишь показаться ненадолго, но меня начали обстреливать. Это меня возмутило. И я решил ответить. Конечно, я бы не потопил этот фрегат. Но мне захотелось показать, на что способен мой Наутилус. Потом, поняв, что натворил, я испугался. На борту были Вы, Вы могли утонуть. Я не знал наверняка, где Вы. Вы могли быть на палубе в момент атаки. Вы там и были, как выяснилось потом. А когда оказалось, что Вы и Ваши спутники на палубе Наутилуса, я испытал радость, потому что Вы остались живы. Но мне же нужно было, что называется, “держать лицо”. Поэтому я делал вид, что недоволен. Впрочем, надолго моего “недовольства” не хватило… 


 


Капитан перевёл дыхание, а затем посмотрел на меня.


 


– Что же дальше, капитан?


 


– Дальше… Я оставил Вас и Ваших товарищей на борту – частью для своей безопасности, частью оттого, что это были именно Вы. Знаю, это было эгоистично. Мне нравилось Ваше общество, мне всё больше нравились Вы сами. И постепенно я начал понимать, что боюсь за Вас. Что я не имею права подвергать Вас опасностям. 


 


Я медленно кивнул. “Оберегайте профессора.” – сказал тогда капитан.


 


– И Вы нас отпустили.


 


– Да. 


 


Мы помолчали. Капитан встал и прошёлся по каюте, скрестив руки на груди. 


 


– Скажите, профессор, Вы счастливы? – вдруг спросил капитан.


 


– Я… Право, не знаю, капитан… Моя жизнь стала спокойна, размеренна, но мне всё чего-то нужно… 


 


– Вам скучно?


 


– Наверное, так и есть. Ведь мы видели такие чудеса в глубинах морских. Я бы, наверное, остался, если бы не обещание, данное мистеру Ленду, и если бы… – я замялся, вспомнив бой с фрегатом.


 


– Если бы я не потопил тот корабль, – закончил капитан. – То была месть, профессор. Тогда я думал, что это именно то, что нужно. Я столько лет ждал этого часа. Но я не почувствовал радости от этой мести. 


 


– Жестокость порождает жестокость.


 


– Да, профессор. Но мне, наверное, не следовало уподобляться им… 


 


Вновь наступило молчание. 


 


– И вот теперь, – со вздохом продолжал капитан, – Теперь я попросил Вашей помощи. Нам больше не к кому было обратиться. Конечно, я не вправе привлекать Вас соучастником дел, о которых Вы не имеете представления. Но я подумал, что Вы, с присущей Вам добротой, не откажетесь помочь несчастному. Понимаете, профессор, брать врача со стороны для нас было бы почти неприемлемо.


 


– Так значит, капитан, у вас на борту нет врача? Но это же весьма важно – кто знает, что может случиться в открытом море, – я помедлил, собираясь с мыслями, – Капитан, если так вышло, что я единственный врач, которому Вы можете доверять… Скажите, не могли бы Вы принять меня в команду?


 


Капитан удивлённо воззрился на меня. С минуту он молчал. Затем опустил взгляд и нахмурился. 


 


– Так Вы действительно хотите стать частью команды, профессор? Это весьма важное и ответственное решение. Хорошо подумайте и тщательно взвесьте все “за” и “против”. Помните, что с момента вступления в экипаж, Вы перестанете принадлежать земле. 


 


– Наверное, я уже давно не принадлежу ей, капитан. 


 


– Что Вы хотите этим сказать? Разве Вы не были рады возвращению на сушу?


 


– Поначалу – да, но затем я стал всё больше и больше ощущать, что та жизнь чужда мне. Испытав бытие на просторах морей, я не могу теперь удовлетвориться обычным существованием. В океане ещё столько неизведанных загадок, что мне не хватит всей жизни, чтобы разгадать их. 


 


Капитан поднялся с места и снова прошёлся по каюте, остановившись возле иллюминатора.


 


– Знаю, профессор, Вы любите изучать море. Исследования океанской жизни доставляют Вам удовольствие, как учёному. Но, как Вы уже могли убедиться, Наутилус отнюдь не только исследовательское судно… И создавался он не единственно для научных целей. Неужели Вы готовы одобрить то, чего Вы не знаете? Вы не сознаёте вполне мотивов наших поступков. Как же Вы можете желать остаться в команде? 


 


– Капитан, я действительно многого не знаю, но я чувствую, что Ваша месть имела веские основания. И потом, мне кажется, что случившееся тогда больше не повторится. 


 


Я замолчал, с трепетом ожидая ответа капитана. 


 


– Почему Вы так решили?


 


– Потому что Вы сказали, что не испытали от возмездия радости. 


 


– Так и есть, профессор. Жестокость порождает жестокость – Вы сказали. В конце концов, это ничего не решает… – как бы про себя прибавил капитан, отвернувшись к иллюминатору. 


 


– Вы были на земле. И, конечно, читали газеты. Вы знаете, кто я такой. – сказал капитан после паузы.


 


– Да, капитан. Я знаю, против кого Вы воюете. И знаю, что Вы – индиец. 


 


– Да. Это так. Меня зовут Даккар. Не хочу больше быть для Вас “Никем”. 


 


– Принц Даккар? Я как-то читал в газетах. Значит, это были Вы. 


 


Он молча кивнул, не оборачиваясь. Индийский Раджа, аристократ. Всё в нём указывало на это. Его манера держаться: с достоинством, но просто. Видно было, что он привык повелевать тысячами. 


 


– И жил тогда в княжестве Бунделкханд. Оно принадлежало моей семье. Я был женат. Двое детей. Тут началось восстание. Я был возмущён действиями колонизаторов. Потому, естественно, примкнул к восставшим. Хотел предоставления моему княжеству автономии. Хотя, сказать по-правде, восстание произошло не только оттого, что мы хотели освобождения страны. Первопричина была куда прозаичнее. Оно ведь известно, как “Восстание сипаев”. А сипаи – наёмные солдаты британской армии в Индии. Среди них были не только индийцы, а люди многих национальностей. И многих вероисповеданий. Пыжи в армии сипаев пропитывались свиным салом. А среди сипаев были мусульмане. Им это не понравилось. Иногда пыжи пропитывают салом коровьим. Это уже не понравилось индийцам. Ну, и на почве этого совместного недовольства они забастовали. Дальше припомнились и налоги, и притеснения населения… 


Я собрал войско из верных мне людей. Пока шло восстание, мы активно действовали. 


И вот тут-то появился этот Бунро. Полковник, колонизатор. Он искал меня, хотел изловить. Один негодяй выдал ему, где находится моя семья. Бунро жену и детей моих в плен взял, использовал как приманку. Я за ними приехал – он и меня с друзьями схватил. Друзей расстреляли, меня – нет. В последний момент казнь отменили. Это полковник так со мной договориться хотел. Сбежал я от него потом. 


Семью тоже вызволили, но… Жена после плена у Бунро стала… Ну, не в себе, что ли.  Потому что он её пугал, что, если она не скажет, где я – детей убьют. Отправили её и детей в Бхопал – больше некуда было. 


А там… – капитан коротко перевёл дух. – Там королева предана англичанам. И, к тому же нашёлся тот, кто знал, где семья. Бунро тогда был очень зол, что я убежал, и… 


Она… Кроткая была, безропотная. Я теперь жалею, что мало с ней говорил.  Однажды я подумал: вот когда встречу такого, который сам может меня “сломать” – влюблюсь в него. Конечно, это не будет враг. Это будет просто решительный, но деликатный человек, который сможет мной раз ставить меня на место. И я подчинюсь. Да, поворчу, но всё же подчинюсь. – капитан улыбнулся, окинув меня взглядом. 


Восстание же было подавлено, а я… Вы знаете. Построил Наутилус.


Знаете, я никогда никому об этом не говорил. Да что там: я самому себе боялся признаться, но… Мне начало казаться, что… Что британцы, они… Что они в чём-то правы. В чём-то, не во всём, конечно! Я ненавидел и буду ненавидеть колонизаторов. Но, например, британцы отменили этот обычай сожжения, и я этому рад. Выходит – добро сделали, получается? 


Нет, конечно, их жестокость я им никогда не прощу. Но наши тоже проявляли жестокость, я это понимаю. Надо судить беспристрастно. Ту же резню в Канпуре вспомнить. Когда я про неё узнал, я… У меня как-то понимание всего этого восстания изменилось. Оно обернулось самой чёрной своей стороной. Так у меня было два раза – во время казни сипаев и вот тогда. Но тогда было тяжелее морально. Я увидел, что жестокость могут творить не только колонизаторы. И это разрушило всю мою картину восприятия. До этого я думал: ну да, убиваем колонизаторов, врагов. Но тут-то – женщины, дети. Что они им сделали? 


Наверное, уже тогда я захотел уехать. Я запутался, профессор. Я уже на знаю, когда я прав, когда виноват. 


 


Капитан ушёл в свои мысли, словно забыв о моём существовании. Человек, который сначала столкнулся с жестокостью колонизаторов, а потом – своих же соотечественников. Было тут над чем задуматься. Он разочаровался в восстании. Даккар хотел бороться за свою страну, но эта борьба обернулась простым бунтом. 


 


Я любовался его высокой стройной фигурой, ярко выделяющейся на фоне моря. Потом, как бы очнувшись, капитан сказал:


 


– Идите к себе, профессор, Вам давно пора спать. 


***


Лёжа в постели, я прислушивался к звукам воды вокруг корабля и думал. Даккар… Я словно пробовал это имя на вкус, шёпотом повторяя его. Оно отдавало югом, пряностью специй, жаром и раскатистым рокотом. Наконец-то мой Таинственный друг назвал своё имя. Не безликое “Немо”, не официальное “Капитан”. Не просто подводный отшельник с проседью в волосах и скорбными глазами. Даккар – лидер восставших. Принц, аристократ. Тот, о ком писали в газетах. Кого ловили и не могли поймать. 


Он ездил на коне по лесным дорогам, возможно, бывал в плену, возможно… Его ранили. От этой мысли в груди больно сжало. 


Я невольно подумал о том, есть ли на его теле отметины, шрамы. Вслед за этим меня окатило волной душного жара. 


Прижав ладонь ко лбу, я зажмурился. Осознание того, что мне довольно лишь немного ослабить контроль, чтобы представить его стройное тело полностью обнажённым, внушало мне дикий стыд. 


“Как я могу, бессовестный. Капитан… Даккар открыл мне тайну своего прошлого, а я думаю о таком…”


***


– Принц Даккар – предводитель восставших сипаев. Право, жаль, что в газете нет его портрета. Я уже давно читаю о нём. Поверьте, это сильная, благородная личность. Освободить свою Родину от гнёта колонизаторов – достойное и справедливое дело. Газеты сообщали о его гибели, но мне кажется, что это ложные слухи. Он слишком умён, чтобы так легко попасться в руки своих врагов. Не исключено, что принц просто где-нибудь скрылся, чтобы потом появиться вновь. 


 


***


Команда относилась ко мне с заметной симпатией. Некоторые матросы приветливо кивали мне, встретив в коридоре или салоне. С посыльным мы познакомились: он был французом, его звали Жаном. Молчаливый и сдержанный, он умел хранить секреты. Я не расспрашивал его о прошлом, зная, что эта тема находится под запретом. Я уже знал многих из них: рассудительный старпом, механик – весёлый парень, по виду итальянец. Наконец, молодой человек, которого я лечил: скромный и немного стеснительный. Он уже почти выздоровел, чему капитан несказанно радовался. 


 


– Как видно, этот молодой человек очень дорог Вам. – сказал я однажды капитану.


 


– Да, господин профессор. – просто ответил капитан.


 


Я завидовал юноше – капитан с ним откровенен. У них нет друг от друга секретов. Я вспомнил, как капитан смотрел на него, с какой нежностью и лаской. И молодой человек явно его обожает, что не удивительно. Его команда так предана ему. Их явно связывают общие мысли и стремления. А я так и оставался не у дел, как мне казалось. Меня ни во что не посвящали, словно не вполне доверяя. Это могло бы задевать моё самолюбие, если бы не искренняя приязнь со стороны капитана и команды. Капитан относился ко мне с теплотой: водил на подводные прогулки, рассказывал о чудесах морских, участливо интересовался моими исследованиями. Нередко мы с ним проводили время в лаборатории или библиотеке. Капитан читал мне вслух, и я завораживался его бархатистым голосом. Я часто ловил его мягкий взгляд, обращённый на меня. 


Сам же я всё больше привязывался к капитану. Я откровенно любовался им. Меня охватывала беспричинная радость, когда я видел капитана. Мне вспоминались разные моменты: когда он находился возле иллюминатора, когда улыбался мне, когда стоял, молчаливый и грозный, на фоне чёрного своего знамени с золотой N. Все эти воспоминания бережно хранились в моей памяти. Я понимал, что моё отношение к капитану уже выходит за рамки обычной дружбы. Но я старался ни в коем случае не показать этого капитану, делая вид, что ничего необычного не происходит. 


Наутилус, между тем, шёл по установленному курсу. Капитан, как и прежде, избегал подплывать близко к европейским странам, предпочитая находиться в южных морях. Если же нам случалось заметить вдалеке какой-нибудь корабль, капитан командовал погружаться. Он был спокоен, и я несказанно радовался, не видя в его глазах тех самых страшных огоньков – предвестников гнева. Но, видимо, под его местью была отныне проведена черта. Его враги наказаны, но капитан, не испытав от этого радости, теперь занялся созерцанием чудес морских. 


У меня в голове не укладывалось, что тот приветливый, любезный человек, каким капитан бывал со мною, и грозный мститель, глядевший на идущий ко дну фрегат – один и тот же человек. 


Ночами мне нередко снился капитан. И, к моему стыду, сновидения те были непристойными. Мне чудилось, что он склоняется надо мной, сжимая мои руки, приближая своё лицо к моему. Он был то ласковым, то резким и страстным. Меня невероятно будоражило и то, и другое. Настолько, что проснувшись, я тяжело дышал и краснел со стыда. 


Хоть моё положение на борту и оставалось неопределённым, но теперь я уже не был пленником, я вернулся по своей воле. 


Капитан как-то сказал:


– Кто я такой – им не особенно важно. Пожалуй, они давно уже поняли, что я из Индии. Это нетрудно. Но они бросят все силы на то, чтобы меня уничтожить или поймать. Пока у них нет таких торпед, чтобы взорвать Наутилус. Но это пока. Они будут совершенствовать своё оружие.


Уже в 1860 году, девять лет назад, капитан флота Австрии, Иоганн Лупис попытался создать мину, которая бы двигалась самостоятельно. 


В 1864 они начали работу над чертежами.


В 1866 были испытания новой торпеды. Правда, торпеда не смогла даже сохранить заданную траекторию движения. Но они будут дорабатывать её.


А за год до этого русский изобретатель Александровский представил свою самодвижущиеся торпеду. Она имеет дальность хода в 700 метров и скорость 8 узлов. В 1868 он получил разрешение на изготовление опытного образца. 


Я же думаю сделать свою торпеду, чтобы у нас на вооружении был не только таран. 


***


– Капитан… Как её зовут? Вашу жену? – ляпнул я, и тут же спохватился: ведь ему, должно быть, так тяжело вспоминать об этом! 


– Вы любите её?


– Скажу честно: нет. У нас не женятся – женят. Понимаете? Её и мой отцы дружили, потому решили нас поженить. Этот брак был выгоден им обоим. Я её не обижал, относился нормально, но не любил. 


– А она?


– Она… Наверное, любила. 


– А Вы любили когда-нибудь, капитан? В романтическом плане?


Он явно любил многих – своих друзей, свою команду, просто людей. Но в кого он бывал влюблён? 


– Когда учился в Париже, был влюблён в одну девушку. Она была сестрой моего приятеля. Но ни во что серьёзное та влюблённость, конечно, не вылилась. 


Я представил капитана двадцатилетним молодым человеком. Ещё без его бороды, с короткими волосами, без седины. С более беззаботным выражением лица.


– У меня в юности была похожая ситуация. Тоже ничем не закончилась. 


– Знаете, а мы могли бы тогда встретиться где-то в Париже. 


– Я бы Вас запомнил.


– Я бы Вас тоже. Ладно, в любом случае, я рад, что мы не прошли мимо друг друга.


Я кивнул ему и улыбнулся. 


***


Было ветрено, облака неслись по небу, дождь барабанил по мокрому металлу палубы. Волны ударялись о борта Наутилуса, окатывая меня мелкими брызгами, но я не обращал на это внимания. Капитан был уже здесь – спокойный и сдержанный, как и всегда.


 


– Капитан... – я повернулся к нему, 


переводя дыхание, – Мы выбрались... 


 


– Да, профессор. – устало улыбнулся он.


 


Радость избавления, счастье просто дышать этим свежим морским воздухом, восхищение капитаном – все эти чувства штормом бушевали во мне, отчаянно требуя проявления. 


Я подошёл вплотную к капитану и поцеловал его. Губы его оказались горячие, шероховатые с привкусом морской соли. К ним я жадно припадал, впитывая их жар и дыхание капитана, делясь своим собственным. Капитан сначала удивлённо замер, распахнув глаза, но затем губы его шевельнулись, отвечая на поцелуй, а глаза медленно закрылись. 


Оглаживая его плечи и шею, я наслаждался ощущением твёрдых мышц. Ладонями я обхватил лицо капитана, запустил пальцы в мокрые от дождя волосы. 


У капитана вырвался хрипловатый стон, который немного отрезвил нас. Мы одновременно слегка отстранились, шокированно глядя друг на друга. 


Капитан часто, неглубоко дышал, чуть приоткрыв рот. Взгляд его был туманный, изумлённый. 


 


– Давайте спустимся в салон, профессор... – усилием воли капитан овладел собой, вновь становясь спокойным и собранным.


 


Его ладони соскользнули с моей талии. 


Капитан секунду смотрел на меня со странным выражением, а затем, резко развернувшись, зашагал вверх по трапу. Я слышал, как зазвенел металл ступенек под его сапогами. Несколько секунд постоял, потом, опомнившись, последовал за капитаном.


***


Ночи мы проводили на одной кровати, завернувшись в свои одеяла, наподобие круассанов. Спать рядом с командиром оказалось спокойно – он внушал умиротворение. Просыпаясь ночью, я невольно придвигался ближе к нему. Командир оказался таким тёплым. И, странное дело: просыпаясь, я практически всегда обнаруживал, что мы находимся под одним одеялом, а я тщательно укутан и прижат к груди командира. На мой вопрос, как так вышло, командир, пожав плечами, отвечал:


 


– Вы мёрзли ночью. 


***


— Господин профессор! — тихий, взволнованный голос раздался рядом, и открыв глаза, я увидел лицо Конселя — Наконец Вы пришли в себя.


 


— Консель ... — прошептал я.


 


В один миг он перебрался на постель и обнял меня, уткнувшись в плечо. Я немедленно ответил на объятие, в который раз благодаря судьбу за то, что у меня есть такой верный друг.


 


— Ну, начали обниматься, теперь, пожалуй, не скоро закончите... — послышался рядом знакомый голос.


 


— Мистер Ленд! И Вы здесь!


 


— А как же. — ухмыльнулся он.


 


Ленд сидел чуть поодаль, опершись локтем на колено.


 


— Вот, заскочил проведать... А Вы давайте не дурите, профессор, приходите в себя поскорее. — притворно ворчливым голосом велел он, но в серых глазах светилось что-то совсем иное.


 


— Спасибо вам, друзья мои... Теперь мы... Теперь... — мне хотелось сказать им что-то очень хорошее, что-то главное, но слова не шли.


 


— Их честь, может, голодный? — Осведомился Консель, являя полную готовность броситься выполнять любую мою просьбу. 


 


— Нет, спасибо, пока не надо…


 


— Тогда пусть их честь поспит. Вам надо поспать. — заявил он, деловито поправляя мне одеяло.


 


— Да я не хочу... — пробормотал я, а через минуту заснул.


 


Не знаю, сколько длился этот сон, но он был целебным для меня. 


 


— Проснулись, господин профессор?


 


Капитан сидел неподалёку и улыбался.


 


Я смущённо глядел на него, приподнявшись на локте.


 


Он быстро пересел на край моей постели.


 


— Ну? Как Вы?


 


— Всё в порядке, капитан.


 


Капитан склонился ниже и прикоснулся ладонью к моему лбу.


Я замер, притих под его рукой. 


Тёплая, чуть шероховатая ладонь. Внимательные, настороженные глаза, глядящие на меня, запах моря от его одежды. 


***


Прильнув к плечу капитана, я задумчиво водил пальцем по его груди. Мысли были приятно-лёгкими. Капитан обнимал меня, касался губами виска. 


– Так вот, значит, как оно… – тихо сказал я.


– А у Вас, что… никогда не было?


– Нет. Мне как-то… Всегда было не до этого. 


– И не хотелось?


– По молодости – хотелось. С годами – меньше. Я вообще думал, что мне и не нужно физическое удовлетворение.


– Ну, и как оно теперь?


– Хорошо, – я зажмурился. – Я, признаться, раньше не понимал, почему близости придают так много значения. Но это действительно очень приятно. 


– Я рад, что Вам понравилось. И что я… стал Вашим первым. 


– Это восхитительное чувство первооткрывателя?


– Да. 


– Кстати, что Вы делали, в то время, как.. 


– Я бултыхался по Северному Ледовитому Океану. После… Мальстрёма поплыл туда. Прошёл от Норвегии вдоль Евразии. Вышел через Берингов пролив. Заняло это два месяца.


– И как?


– Обычно там мглисто и туманно. Но всё же красиво, особенно в ясные дни. Когда небо отражается в свободном от льдов море, кажется, что море и небо – одно целое. Закаты и рассветы там бывают яркие – золотые, розовые. Тогда отблески солнца падают на льды. И льды тоже кажутся золотыми и розовыми… А вот живности мало. Вам бы почти нечего было там изучать. Но рыбы есть, только в основном Вам уже известные. Плоская камбала, цвета морского дна. Когда она лежит, затаившись, в песке – её не видно. Ярко-красный морской окунь, с колючим хребтом на спине. Длинная и тонкая, как сабля, мойва. Треска, палтус – промысловые рыбы. Все они живут в окраинных морях, которые не всегда скованы льдом. У Северного полюса рыб практически нет. Потому что там лёд, который препятствует проходу кислорода, без которого рыбы не могут. 


Навигация там сложная – дно промерзает до шельфа. Но мне тогда нужно было как-то отвлечься. Зато там есть Северное Сияние. Но его Вы уже видели. А я видел там китов. Сначала нарвала – возле Шпицбергена. Его бивень и правда напоминает таран Наутилуса. Но нарвал небольшой – метра четыре. 


Кроме того, в Беринговом море нам навстречу попалось стадо гренландских китов. Пятнадцать штук. Они мигрировали на запад, как и обычно по осени. Внешне они меньше, чем синий кит. Метров около двадцати.


Замечали тюленей – кольчатую нерпу и пятнистого тюленя.  


Если интересует – более подробно посмотрите в судовом журнале.


На дно я в этом океане не спускался. Вода, как сами понимаете, холодная. Минус один градус. 


– Конечно, – поспешил сказать я. 


***


– Какая глупость. В сорок лет влюбиться, словно мальчишка. – я взглянул на себя в зеркало.


Худая шея с выделяющимися хрящами гортани. Острые ключицы. Светлая кожа. Выражение лица малость ошалевшее. Резко выраженные крылья носа, серо-голубые тревожные глаза. Волосы, как всегда, растрёпаны. В них видна седина. У капитана тоже есть седина, но ему идёт. Наверное, он младше меня. 


А я не мог разобраться, чего бы хотел от него. В мечтах я не заходил дальше держания за руку. И, возможно, поцелуя. Невинного, в щёку. Мне недоступно и это. 


Думать о чём-то большем было бы дико. Но я думал. Порой, когда во сне разум начинал действовать сам по себе, выдумывая истории, одна другой смелее. После таких снов я просыпался, сгорая со стыда. 


А капитан вёл себя, как обычно. 


В один из дней я сбрил бороду. Уверял себя, что это просто так захотелось. На самом деле – чтобы выглядеть моложе. “Перед капитаном” – ехидно подсказал разум. 


Капитан, пришедший утром, поглядел на меня, приподнял бровь, улыбнулся уголками губ.


– Решили сменить немного свой вид, профессор? Вам идёт. 


Я поблагодарил, радуясь, что он похвалил. 


Потом капитан смотрел, как я пытаюсь расчесать перед зеркалом свои волосы.


– Вот их бы тоже остричь. – сказал я с досадой. – Такая дурацкая текстура волос – их никак не уложить нормально. 


– Нет, у Вас хорошие волосы. И так вьются. Барашек. 


Я чуть не выронил из рук щётку, которой причёсывался. Капитан опустил голову. Я видел, как сжались его челюсти. 


– Прошу прощения.