– А ведь в них и купаться можно. В этих источниках, – сказал Ильин, кивая на углубление в земле, где стояла прозрачная вода. От неё шёл пар.
– А ежели сваришься? – возразил осторожный Игнатий.
– Проверить же можно. У них температура разная. В кипяток, конечно, не полезем.
Игнатий всё-таки отказался.
– Здорово ты это придумал, – Евгений неторопливо подошёл, поглядел на зеркало воды.
И, без слов, принялся снимать рубашку.
– Вот Женька! – засмеялся Ильин. – За что люблю тебя – за смелость.
И остановился глазами на спине приятеля. Какой же худой. Они одного роста, но по комплекции разные. Ильин и сам был строен, но по сравнению в Евгением казался большим. И сейчас это ещё сильнее бросалось в глаза. Руки у Женьки тонкие, запястья узкие, на боках все рёбра видно, ключицы выступают. Хилым не был – иначе не смог бы на башню влезть. Мог долго идти, не жалуясь, не уставая. Ноги у него длинные. Но весь он – кости, мышцы, кожа. Всё. Прослойки между мышцами и кожей нет никакой.
Тонкая шея, совсем мальчишеская. А, кстати, сколько лет Евгению? Младше его, наверное. Двадцать восемь, может?
А, может, и все тридцать. Неопределённый возраст.
– А хороша водичка, – тягуче сказал Евгений.
– Да.
– Вы думаете о чём-то ином, господин геолог.
– Что?..
– Ты, Ильин, опять где-то мыслями витаешь-порхаешь.
***
– Явился, – недовольно пробормотал Ильин, поднимая голову от книги. – И где ты ходишь? Поздно.
– Да я тут маленько припозднился.
Евгений стоял на пороге комнаты. Весёлый, оживлённый. Несмотря на то, что был весь мокрый. И одежда, и волосы.
– Господи, вымок-то ты где?
– Да тут в овраг свалился.
Время было весеннее – март. Снег таял, вода попадала в овраги.
– Темно, не видно ничего. Там сверху снег. Я пошёл – провалился по пояс. Ха! Ни-ичего, я и не такое переживал.
– Шлялся бы больше – и не такое ещё было бы. Переодевайся быстро. Простудишься.
– Погоди, Ильин. Щас. На, – порылся за пазухой, извлёк несколько веточек вербы.
– Зачем это?..
– Тебе. Подарок.
– Спа-асибо… – удивлённо протянул Ильин.
– Я за ними по снегу слазил. Мне что – уже всё равно мокрый.
– Сумасшедший. Иди, сушись.
Пушистые вербные почки выглядели забавно. Бархатистые, светло-серые. Напоминали птенцов.
“Ах, Евгений. Женька. Разве я барышня, чтобы дарить мне вербу?..”
Но ветки поставил в стакан и задумчиво глядел на них.
***
На стук в дверь она открыла, увидев на пороге человека в меховой шубе. На неё глядели знакомые, но такие уставшие глаза.
– Здравствуй.
Сначала Анна смотрела молча. Потом начала плакать.
Ильин только и мог, что выдохнуть:
– Ну, что ты?
Ильин тут же поехал сообщать про Землю Санникова и про племя.
Сказали, что примут меры.
Ильину спокойно не сиделось. Как там Губин?
Анна заметно нервничала. Вернулся из такой дали, да и дома не побудет. А ведь сам ослаб, ему бы не ездить по академиям…
Он ещё ходил в больницу, навещать какого-то друга своего Евгения.
– Он был со мной. Меня спасал. Если б не он, меня бы здесь не было.
Анна очень смутно представляла его товарищей. Какой-то погибший Игнатий, какой-то Губин, который где-то там, в снегах.
Через пару месяцев Ильин притащил домой этого Евгения. Тот оказался очень худым молодым человеком с поэтическим лицом и тёмными кудрями.
Ходил он пока плохо, шатался, всё у него было, судя по всему, переломано.
Говорил надтреснутым и тонким голосом.
Ильин живо разместил его в одной из комнат. Потом долго сидел с ним и разговаривал.
Евгений поначалу был немногословен. За столом ел мало. Но зато много курил. Выпрашивал у Ильина табак.
– Евгений. Не трави себя. Ты и так весь больной. Не дам, – говорил Ильин, хмурясь.
– Да дай, Ильин. Чего уж теперь? Может, у меня одна радость – покурить.
Постепенно он оживал. Начал ходить по квартире. Глядел в окно. Мурлыкал что-то себе под нос.
Анна начала немного ревновать. Почему жених проводит больше времени с другом, чем с ней? Обидно было.
Однажды, уже ночью, она проснулась от разговоров на кухне. Ильин, видимо, только пришёл домой. Евгений тоже, пока его не было, куда-то пропадал.
– Ну зачем, зачем ты так? Пьёшь зачем? Что, лучше тебе от этого, Евгений?
– Не знаю. Вроде, лучше. Потом, правда, тошно, но… Хоть на сколько-то.
– Ещё скрывает от меня. Как будто я не узнаю. Мне тоже тяжело, но ведь не пью же я?
– Ты – сильный человек. А я – увы…
– Чепуха. Что, мне говорить Анне, чтобы закрывала тебя? Так, что ли?
– Ну, прости. Прости меня. Слышишь?
Помолчали.
– Ты меня прости. Я виноват. Я всё это выдумал. По моей вине ты болеешь.
– Да хватит тебе, Ильин. Ты не виноват, сколько раз говорил.
Анна чувствовала, как они друг к другу привязаны. Как дополняют друг друга.
Как-то видела случайно: сидели они на диване. Евгений, с лукавым, как у кота, видом, прижимался щекой к плечу Ильина, говорил:
– Я сначала думал, ты вредный… А ты – хороший.
***
– Я тебя люб… – начинает Евгений и не договаривает, потому что Ильин резко подаётся вперёд и закрывает ему ладонью рот.
Одна ладонь – на затылке, другая – на губах. Совсем как тогда, когда Евгений кричал, что никакой “Земли” нет. Тогда Ильин его оттолкнул от себя. Евгений думает, что и в этот раз так будет. Но Ильин не отталкивает. Только смотрит растерянно и почти испуганно.
Евгений что-то бурчит в ладонь и пытается выбраться из хватки.
– Молчи. Молчи, – Ильин убирает руку от его губ, прижимается лбом к его лбу.
***
По ночам, когда углы Петербургской квартиры на Фонтанке затопляет темнота, появляется Он.
Сначала Ильин думал: галлюцинация. Последствия перехода по снегам. Но потом и жена его начала говорить, что чувствует чьё-то присутствие. Не враждебное, но присутствие.
Ильин никогда в такие мистические штуки не верил.
Но поневоле пришлось.
Лёгкое шаги, шепотки, прикосновения к плечам и волосам.
– Ты не слышишь? Это ж я. Твой друг.
– Ты… Это не можешь быть ты. Мне мерещится. Ты остался там, в снегу, ты…
– Здесь.
– Ты пришёл взыскать с меня, да? За то, что я придумал эту экспедицию? За то, что я…
– Нет. Ты не виноват. Успокойся. Я сам хотел. Я не жалею.
– Ну, зачем, зачем ты это сделал?!
– Чтобы ты жил.
***
Приехал Евгений в Выборг. Конечно, сразу же пошёл по кабакам. Собрал компанию “почитателей таланта”.
А потом увидел её. Очередную “любовь всей своей жизни”.
Девушка стояла на набережной. Изящная, стройная, небольшого роста. В белом капоте с мехом. Тёмные глаза, настороженное личико, прядь вьющихся каштановых волос.
Премиленькая.
Евгений подошёл, важно раскланялся. Представился ей. Начал заготовленную уже речь.
– Сударыня. Я счастлив встретить здесь Вас. Знаете, я многое видел в своей жизни. Судьба бросала меня в разные уголки мира. Но нигде я не встречал женщины, подобной Вам…
Евгений знал, что умеет обворожить. Стройный, ловкий, с кошачьей грацией в движениях и красивым голосом. С тёмными кудрями, закрученными усами и зеленоватыми отчаянными глазами. Он умел модно одеваться. Батистовые рубашки, шейные платки и фраки в талию у него не переводились.
Девушка молча слушала его, приподняв тонкие брови. Потом поглядела поверх плеча Евгения.
Евгений обернулся.
К ним подходил человек. Высокий, в пальто-крылатке каком-то чёрном. Русые волосы трепал ветер.
Человек уставился на Евгения. Смерил внимательным взглядом. Синие глаза его добирались, казалось, до души.
– Саша, – сказала девушка.
– Здравствуй, – баритоном ответил мужчина.
“Ну, приехали. Это муж её.” – подумал Евгений.
– А это кто? – мужчина кивнул на него.
– Меня зовут Евгений Крестовский. – вызывающе ответил тот.
– Александр Ильин. Очень приятно, – холодно сказал мужчина.
Покивали друг другу, но взгляды у обоих были подозрительные.
Через друзей-собутыльников Евгений выяснил, кто это такой. Ссыльный. А так – геолог. Девушка Анна – его невеста.
“Ага. Невеста – не жена ещё. Отобью у него.” – беспечно решил Евгений.
Ему хотелось побороться, хотелось приключений, азарта.
“А он здоровый. Такой хребет переломать может. Ладно, Евгений Крестовский не останавливается перед опасностями.” – подумал он, засыпая.
Он выяснил, где она живёт. Будто бы случайно встречал девушку на улице. Заговаривал с ней. Рассказывал что-то. Она даже смеялась. Он её забавлял.
“Дело в шляпе. А её дурень-геолог даже не знает…”
Но как-то по дороге к знакомому дому ему перегородил путь тот геолог.
– Что делаете?
– Гуляю, – ответил Евгений.
– Что же, это хорошо. Прекрасный вечер. Только лучше бы Вам гулять подальше от этого дома. Подозрительно часто Вы здесь ошиваетесь.
– Я буду гулять там, где хочу. Вы, насколько знаю, не губернатор, чтобы указывать мне, что делать. Я свободный человек. А Вы – нет. Так что кто ещё кому должен указывать…
Они говорили вполголоса, не меняя интонации. Со стороны могло показаться, что они просто беседуют, а не ругаются.
– Так Вы уже хорошо осведомлены обо мне. Но я Вам советую: гуляйте лучше на другой улице.
Евгений, конечно, показательно совету не внял.
Около месяца продолжались их мелкие стычки.
В итоге они стояли в подворотне, ругаясь.
– Ей не ты нужен! Пойми! Я покажу ей мир! – кричал Евгений.
– А потом бросишь, когда она тебе надоест!
Слово за слово – подрались.
У них не было намерения всерьёз покалечить друг друга. Скорее, показать, кто здесь главный.
Разошлись с руганью.
– Алкоголик ненормальный!
– Сухарь, помешанный на минералах!
Евгений потом вспоминал об этой драке со смешанным чувством.
Возмущением и… ещё чем-то. Эти сильные руки вокруг его талии. Что-то в этом было.
Вылавливать Ильина по ресторанам и на улицах стало самоцелью. И ещё цель – доказывать ему что он, Евгений, достоин быть с Анной. Что он, Евгений, не балабол. Что он способен на поступок. Что он отважен.
Евгений не заметил, что доказывал это не Анне, а именно самому Ильину. Как будто произвести впечатление на него было важнее.
При упоминании Ильина он вздрагивал. Говорил себе, что это от ненависти.
Ильин же, со своей стороны, тоже начал чувствовать что-то странное.
Этот Евгений, при всей своей безрассудности, был привлекателен.
Они кружили вокруг друг друга, убеждая себя, что из-за Анны.
Но, между тем, Ильин все дни проводил за работой, рассматривая образцы минералов. А Евгений кутил с друзьями. К Анне никто не шёл.
“Каторжник-геолог. Плевать ему на всё, кроме минералов. А всё же мужик, видно, толковый.” – думал Евгений.
“Алкоголик, балабол. А поёт хорошо, шельма. И смелый.” – в свою очередь, думал Ильин.
В конце концов, Ильин снимал Евгения с башни, куда тот залез на пари. Потому что Ильин усомнился, что тот обнял мачту, а не фонарь. А Евгению надо было доказать.
– Дурак совсем. А если бы сорвался?
– А и что… У твоих ног.
– Во-первых – глупость. Во-вторых – у моих-то зачем? Ты же из-за Анны…
– Во мне ты усомнился! Ты! Я тебе доказывал – не ей!
Анна вообще не понимала, что происходит. Жених её приходил задумчивый и ничего не рассказывал. Тот молодой человек не показывался.
Евгений же окончательно запутался. К третьему месяцу их вражды он уже не понимал, чего ему надо. Почему при воспоминании об Анне, её образ сразу сменяется на знакомое лицо в синими глазами.
Теперь, видя их вместе где-нибудь на улицах, Евгений злился ещё пуще. Его бесило. Бесило то, как Анна к Ильину прижимается, как берёт его под руку, как что-то ему говорит.
С досады он шёл в ресторан и отводил там душу. Теперь его не тянуло отбивать Анну у Ильина. Было понятно, что своего геолога та на Евгения не променяет. Но всё равно чего-то надо было.
“Если она мне не нужна, тогда почему я так бешусь, когда их вижу вместе?”
Евгений продолжил мысль:
“А если, скажем, я представлю, как она его поцелует. Кому я стану завидовать больше? Ему? Или ей?”
Полученный ответ так его обескуражил, что Евгений подумал о том, как бы уйти в запой ещё на неделю.
“Начал, стало быть, с того, что хотел её у него отбить. А теперь хочу его у неё отбивать.”
Его тянуло к их дому, как магнитом.
К весне Ильин стал куда-то снаряжаться. Евгений насторожился.
А ещё через месяц Ильин, повстречав его на улице, хмуро сказал:
– Ну, что. Радуйся. Уходит Анна.
– Куда?
– От меня уходит. Я в экспедицию. А ей это не надо. Говорит, я страшный человек. Уезжает в Петербург. Так что ты можешь. Попытать счастья.
И пошёл дальше по улице.
– А-а… Погоди, погоди, Ильин! Стой. А когда ты уезжаешь? А куда ты уезжаешь?
– Экспедиция дальняя. Полярная. Опасная. Могу не вернуться. Не переживай так.
– Возьми меня с собой.
– Что?
– Я тебе пригожусь.
– Зачем тебе? – одна бровь Ильина полезла от изумления вверх.
– А что здесь делать? Никакого простора. Там, в снегах, по крайней мере, есть где развернуться.
– Так Анна же… Ты разве не…
– Может, мне ты нравишься? А? Не думал о таком, господин геолог?
***
– Евгений. А пойдём пещеры смотреть? Там такое. Я тебе покажу… – вкрадчиво говорил Ильин.
– И что ж там такое?
– А вот пойдём.
Евгений хмыкнул, поднялся, положил гитару.
Поглядели пещеру. Какие-то известковые отложения. Мелкие золотые крапинки в породе.
Свод пещеры нависал сверху метрах в двадцати. Здесь было прохладно. Где-то капала вода.
Евгений поёживался.
– Мда. И ради этого-то мы шли сюда.
– Ничего ты не понимаешь, Евгений.
Ильин увлечённо рассматривал стены пещеры, глаза его мерцали, казались ещё синее.
– Понимаю. Я многое понимаю, – тихо зашипел Евгений, шагая к нему, дотрагиваясь ладонью до его груди.
– Чего ты?
Евгений прижал его к стене. Смотрел в лицо отчаянно и словно ища в нём что-то.
Он сейчас был абсолютно серьёзен, даже печален. Обвёл ладонью контур его лица.
– Евгений. Ты как-то это… – Ильин хмурился, косился на изящную руку, гладящую его. – Ты пьяный, что ли?
– Нет! Нет, чёрт тебя побери! Ильин. Где я тут, по твоему, водку найду?! А с тобой впору напиться. Люблю я тебя. Люблю так, что себя ненавижу.
Он дрожал. Судорожно сжимал руки на плечах. Голос у него срывался, звенел.
– Евгений. Может, тебе к Губину пойти? Он врач. Он знает, что делать, когда такое…
– Мне никакой врач не поможет. Только ты сам.
– Я ничего не могу сделать. Ты просто придумал себе, что любишь меня. Вспомни: скольким женщинам ты говорил это? А разве теперь ты помнишь их? Вот и я для тебя – приключение. Я – мужчина, для тебя это ново. Но потом ты забудешь.
– Ничего я не забуду. Ты думаешь, Ильин, что я играю с тобой? Что мне от тебя только одно надо, да? В койку затащить? А?
– Здесь нет коек, Евгений…
– Не смейся. Помни одно: надо будет – я жизнь за тебя отдам. Это не пустые слова.
***
Наступала весна. Снег на холмах подтаял. Солнце светило уже тепло, по-летнему. Пахло свежестью.
Евгения в такое время обычно тянуло на подвиги. С весной просыпалась и любовь. Но в эту весну всё было как-то очень странно. Влечение не к женщине – к другу. К другу, который таких намёков вовсе не понимает. Который увлечён только своей наукой.
Но его синие глаза. Но русые волосы, которые на солнце – золотые. Но бархатный голос…
Ильин сказал, что поедет в Петербург. Евгений занервничал. Поедет – там
останется. Ладно, что останется. Женится, пожалуй. Девка там у него какая-то. Евгений не понимал, почему его это так бесило.
– Я с тобой.
– Нет, Евгений.
– С какой стати?
Слово за слово – поругались.
– Ну, вали. Плевал я… Езжай к ней, к своей…
– Ты что – ревнуешь, что ли? – Ильин замигал ресницами.
– Поезжай, сказал. И не возвращайся. На черта ты нужен…
– И поеду. Бешеный ты какой-то.
И уехал.
“Всё. Не вернётся. Рассердил я его. Женится. А я как? Дружков полно – друг уехал.”
С этого расстройства Евгений принялся было пить. Таскался по кабакам и ресторанам с компанией дружков и собутыльников. Пропивал последние деньги, смеялся, пел. Делал вид, что беззаботен, как раньше. И почти получалось. Но посреди веселья, в пьяном угаре мерещились ему синие глаза. Глаза смотрели с укором.
В конце концов, после недели такой жизни, Евгений обнаружил себя дома. Лежал на кровати, перебирал гитарные струны, попутно допивая вино. За дверью кто-то прошагал, постучал.
– Лёнька… Я тебе сказал: нет у меня выпить. И убирайся ты к чёрту… – заругался Евгений, швырнул в дверь пустую бутылку. Стекло разлетелось по комнате.
– Полегче. Зашибёшь же так. Допился, – знакомый баритон из приоткрытой двери.
– Ильин. Са-ашка.
– Рад, что ты узнал меня, – ухмыльнулся тот. На волосах у него таяли снежинки. Смотрел слегка осуждающе, но приветливо.
– А ты что, не уехал в это своё… Куда там, на Фонтанку? – Евгений по-кошачьи гибко потянулся.
– Уезжал я. Ну, не вышло. Да и ладно. С тобой вот нехорошо получилось. Вернулся, одним словом.
Евгений наблюдал за ним, ходившим по комнате.
– Я же знал, что ты тут пить будешь. Волновался.
“Волновался.”
– Ты же пьяный не ведаешь, что творишь.
И смотрели друг на друга, оба улыбались.
***
– Ильин. Поди сюда, – голос хрипловатый и слабый. Дрожь в нём внутренняя.
Целует Евгений жадно, прикусывает нижнюю губу, руками шарит по телу. Тянет за красную ленту на вороте рубашки. Распускает ворот, гладит по шее, груди. Пропускает сквозь пальцы пряди русых с золотинкой волос. Пальцы у него тонкие, проворные. Залезают под рубашку, оглаживают спину.
Ильин поначалу отстраняется немного с видом: “Что ж ты делаешь?”
Но происходящее понемногу захватывает и его. Он быстро выглядывает исподлобья. Прижимает к себе худое вёрткое тело.
Евгений усмехается.
– А я зна-ал. Знал, что ты на самом деле горячий.
В том и дело, что с Евгением он может не думать о том, какое впечатление производит. Отпустить себя.
С Анной – бывшей девушкой – так никогда не было. С ней надо было “соответствовать”. Нет, она хорошая, только ответственность за неё давила. Не по пути им. Она хотела домашнего быта. Его всё куда-то тянуло.
Евгений оказался такой же бродяга, как и сам Ильин. Ему не надо было ничего объяснять. Он понимал это стремление к перемене обстановки.
Ильин никогда не считал себя человеком страстным. Телесное удовольствие всегда стояло где-то на последнем месте. Его вполне устраивало правило его девушки: “До свадьбы ничего не будет.”
Они даже ни разу не целовались. Только руки он ей целовал. Это было всё.
С Евгением вообще не так. Ильин даже опасался представлять, сколько у того было женщин. И поначалу серьёзно не относился.
– Захотел попробовать нечто новое? – холодно спросил. – Ты учти – со мной такого не будет. Если я для тебя игрушка, если…
Евгений его тогда заткнул поцелуем. И оттолкнуть себя не дал.
– Ох, Ильин. Ну почему ты такой недогадливый, а? Я год ждал, пока ты поймёшь, что у меня к тебе. Ведь было очевидно. Как там это… А:
– “Я Вас люблю, хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный.
И в этой глупости несчастной
У Ваших ног я признаюсь.”
Ильин фыркнул.
– Нет, к ногам моим не надо.
И вот теперь – это.
– Я на тебя давно-о глаз положил, Санька. А ты не видел, – немного грустно заметил Евгений.
– Не замечал. Неподатлив я на такое. Но ты мне сразу понравился.
– Да?
– Да. Иначе с чего бы я тебя в экспедицию взял?
– К тому же, я ни хрена не понимаю в минералах…
– Вот именно. Но, знаешь, ты сам по себе… Такой… Приятно глядеть на тебя. Ты весёлый. Поёшь часто. Соловушка.
– Как ты меня назвал?
Евгений широко распахнул зеленоватые глаза. “Он… Только что дал мне ласковое прозвище?”
Отвернув голову, старательно раскуривая трубку, Ильин продолжил:
– Когда я тебя увидел тогда в ресторане. Я смотрел на тебя. Мне хотелось на тебя смотреть. Я… любовался. Тобой. Ты что-то рассказывал, какие-то байки, пел… Но это было не так важно.
Я представил тебя рядом с собой. Сначала я думал, что ты просто балабол. Мне не понравилось, что ты хвастаешься. Я не удержался – пошутил над тобой. Ты рассердился. Мне хотелось понять, какой ты.
Ты придумал это пари. И полез ведь на башню, безумец. Я испугался за тебя.
Оказалось – ты смелый.
Такая энергия в тебе оказалась. Такая жажда жизни. Я понял, что если ты будешь рядом, там, в вечных снегах, я не буду одинок.
***
Снаружи бушует пурга. Заметает наши палатки. К утру, пожалуй, будет нелегко выбраться из сугробов.
Несмотря на долгий переход, спать не хочется. Грозно воет ветер, желая проникнуть внутрь палатки.
Рядом – спокойное дыхание. Ильин спит. Умаялся за день. А я не могу привыкнуть к холодам и утомительной белизне. Мне по душе другое – юг. Ильин на погоду просто не обращает внимания. Он всегда собран, сдержан – никогда не услышишь от него жалобы или недовольства. А ведь он устаёт больше всех, к тому же, на нём лежит огромная ответственность. Даже во сне не отпускают его заботы и тревоги: брови нахмурены, между ними обозначились две вертикальные морщины. Сейчас, в полутьме, с этим усталым лицом, он кажется пожилым человеком. Но стоит приглядеться, и видно, что глава нашей экспедиции молод.
Придвигаюсь ближе и склоняюсь над ним. На его русых волосах и бороде – не успевший ещё растаять снег. Кристаллики льда блестят на длинных ресницах. Чуть пухловатые, обветренные губы полуразомкнуты. Я гляжу на них несколько дольше, чем следует. Пожалуй, я впервые могу рассмотреть его так близко. Во всех подробностях.
Сейчас понял, что Ильин – единственный, благодаря кому я могу выдерживать эти условия. Да, честно сказать, я из-за него здесь.
Прижавшись головой к его плечу, зарывшись носом в мех его шубы, засыпаю.
***
Мне начало нравится спать, прижавшись к нему. Я стараюсь делать это, когда он уже спит. Но Ильин просыпается раньше, так что он не может не замечать провалившегося к себе меня. Но он или вежливо делает вид, что ничего не происходит, или просто не придает этому значения.
***
Он расстёгивает шубу и пускает меня в тёплое, нагретое пространство. Теперь мы лежим впритык друг к другу. Я не знаю, куда деть руки, нагло кладу их ему на грудь. Ильин улыбается:
– Грейся.
***
Лето в тундре неожиданно тёплое. На земле — пышный ковёр цветов. Они распустились неожиданно, словно по волшебству. После ослепительной белизны снега, яркие краски радуют глаз. Мне даже жаль срывать эти цветы – они для меня чудо, награда за бесконечные месяцы холодов.
Ильин целыми днями ходит по окрестностям с блокнотом, проводит топографические исследования. Я брожу следом за ним. На нём теперь рубашка, узкие брюки, заправленные в высокие сапоги. Рубашка того же небесно-голубого цвета, что и глаза. Я не знаю, куда смотреть — на его широкие плечи, плотно обтянутые тонкой тканью, на сильную шею или, может, на его волосы, горящие золотом на солнце. Не могу определиться, поэтому жадно разглядываю его всего разом. Там, в вечных снегах, я всегда видел его одетым в шубу. Но зато теперь я вдосталь налюбуюсь его статной фигурой.
Ильин не замечает моего взгляда, он с увлечением рассказывает мне об особенностях здешнего рельефа. Но всё, о чём я могу думать, это о его расстёгнутом вороте, об алой ленточке, которая шевелится от ветерка. Его лицо и шея уже успели покрыться загаром. Опять эта шея, она станет моей погибелью. Пока она была закрыта свитером, я ещё мог оставаться более-менее спокойным.
– Я нашёл любопытные образцы породы, которые указывают, что здесь может быть золото. Смотри. Например, это.
Ильин показывает мне небольшой самородок. При этом склоняется близко. Его взгляд опущен, я вижу пушистые ресницы. Обычно у светловолосых людей ресницы белесые, а у него – тёмные, как и брови.
Я беру самородок, нечаянно дотрагиваясь до его ладони. Лёгкое касание отзывается приятной дрожью.
***
Евгений, откинувшись на спинку стула, прищурив глаза, рассказывал:
– Я, знаешь, объездил полмира. Везде был. Турция, Кавказ, Италия… Много чего могу порассказать…
– А родился ты где?
– А, очень прозаично… Я ведь своим собутыльникам и дамам чего только не врал. Одним говорил, что я английский лорд. Другим – что внебрачный сын какого-то испанского князя.
А на самом-то деле родился я в Пензенской губернии. И происхождения мещанского. Потом перебрался в Москву. Потом шатался по свету. Находил друзей со связями и деньгами. В карты играл. Концерты давал.
А в детстве всё было обычно. Хворый батька, вечно сидящий у окна в шлафроке. Мать, замученная расчётами по хозяйству, снующая между кухней и кладовой. Пятеро детей. Мне, как младшему, многое прощалось. И то, что я шлялся где-то с утра до ночи. И то, что убегал с уроков в гимназии.
А ещё я воровал у отца табак и курил. И играл в карты на деньги с пацанами со двора.
Но при этом я любил читать. Особенно про приключения. Фенимора Купера там, Жюля Верна…
Петь тоже любил. Добыл у кого-то подержанную гитару.
Как-то пытался сбежать из дома в Америку. Меня вернули с первого же вокзала. Я хотел проехать без билета.
Ну, а ты?
– А я… Родился в Тобольске. Отец мой – бывший военный. Рано умер. Ещё была мать, был дядя – горный инженер.
Братьев-сестёр нет у меня. Один в семье.
Читать тоже любил. И тоже – приключения. В этом мы с тобой похожи. И курить пробовал. Был дружок у меня – старше на два года. Я увидел, что он курит – сам захотел. Не понравилось сначала. Потом привык – до сих пор курю.
Любил камни всякие интересные искать. Возле дома овраг был – я туда залезал, камни искал. Вылезал потом, весь грязный. Мать дома ругала.
Решетом в реке бултыхал. Думал, что золото найду. Нет, один песок.
Вырос, уехал в Петербург. Выучился там на геолога.
И всё бы хорошо. Но тут появился дружок, который меня склонил на сторону бунта. Это была заведомо хреновая идея, поэтому я, конечно, решил попробовать.
Поучаствовали в бунте.
За тот бунт меня и ещё человек десять приговорили к ссылке. Некоторых к каторге.
***
– Нее, Ильин. Тебе пить вообще бесполезно, – говорил Евгений. – Что пил, что не пил – одно и то же. Как сидел смурной, так и сидишь. Я вот выпью – весёлый, песни пою. А ты… Эх. Только ворочаешь глазищами, как филин.
– Филины не могут… Ворочать глазами. У них не двигаются глаза. Только голова… Поворачивается, – с паузами сказал Ильин, морщась.
Недавно он пришёл к Евгению. Сказал, что поссорился с невестой. Попросил налить выпить. Евгений удивился:
– Это что, светопреставление начинается? Чтобы ты – и выпить?
Выпив стопки три, Ильин объявил:
– Нет, хватит. Не буду больше. Ни черта толку.
– Да плюнь ты на неё. На девку-то, Ильин. Ещё найдёшь.
– Не смей так говорить, ты! Я… люблю её. А она меня не хочет понять. Я всё в экспедициях, а ей надо дом, уют.
– Значит, вы разные люди. Ничего не поделаешь. Ты – перелётная птица…
***
– Ильин! Слышишь? Проснись, – Евгений тормошил его за плечо.
– Ну, что? – недовольно пробурчал он.
– Тут какой-то этот… Не знаю, кто это.
– Да снится тебе.
– Не-ет.
Ильин неохотно развернулся. И тут же широко раскрыл глаза.
– Во, видел?
– Вижу.
В сумерках двигалось что-то очень большое и тёмное.
– Что это, по-твоему, а? – шептал Евгений.
– Не знаю.
– Ладно, главное, чтобы оно нас не сожрало.
– Давай тогда потихоньку отсюда уходить.
– Полностью согласен.
Когда они, выглядывая из за скалы, наблюдали за “кем-то”, оно продолжало неторопливо ходить по снегу.
– Такой большой животины я ни разу не видел. Разве только… Слон в зоологическом саду.
– А ты думаешь…
– Мамонт?
– Они же вымерли много миллионов лет назад.
– Мало ли что. Может, тут они живут. Ты смотри, какой здесь климат. Как в Ледниковый Период.
– Что ж, в этом есть смысл. И если здесь один, значит, есть и другие. Мамонты – стадные животные.
– Ещё чего не хватало… Агрессивны они?
– Кто знает. Если сравнивать со слонами, тогда – возможно.
До рассвета они просидели в выемке скалы. Мамонт, потоптавшись на месте, медленно ушёл куда-то за снежный холм. Его круглые следы тянулись в том направлении.
***
– А-а-а, господин геолог… Наше – Вам… Милости прошу, собстна… – щуря глаза, Евгений смотрит на него из за стола.
Вокруг него – такие же пьяные субъекты. Ильин брезгливо морщится, говорит:
– Вставай, Евгений, пойдёшь домой.
– А, может, я не жала-аю? А?
– Мне всё равно. Ты пойдёшь домой.
– А вот и нет. Что ты мне сделаешь? Что?
Ильин молча подходит и вытаскивает его из за стола.
Тот слабо сопротивляется.
– Сожалею, господа, что вынужден покинуть… – начинает он, глядя на сидящих за столом.
По дороге домой Евгений как-то затихает. Рука Ильина у него на плечах.
– Я же это… не со зла. Слышь, Ильин? Просто ребята… Ну, компания хорошая… И вот. Надо же уважить. Они ж эти… почитатели таланта.
– И что же, тебе обязательно напиваться до такого состояния?
– Ну, как… Душа просит.
– Что-то уж больно она винище любит, душа твоя.
– Дело не в этом, Ильин! Дело… в самом факте… дружеского…
– Смотри под ноги.
– А я не жа-алаю под ноги. Я весь устремлён в… грядущее…
– Похмелье у тебя будет. В грядущем-то.
– Ты… занудный. Человек. Ильин. Ты не видишь ничего, кроме… Только минералов своих… Тебе ж плевать на меня?
– Если бы мне было плевать на тебя, я бы, наверно, ночью спал, а не искал тебя по всем кабакам.
– Д-да… Ты… для меня… А я… Прости.
Они приходят домой.
– Ложись. Дай, помогу… – Ильин наклоняется, спокойно и деловито снимает с него пиджак.
Евгений смотрит на него. Сквозь дымку опьянения видно, что взгляд у него задумчивый. Лицо становится чуть лукавым и в то же время каким-то ласковым.
Он кладёт ладонь Ильину на голову, пропускает между пальцев прядь волос – как тёмное золото.
– Что ты? – спрашивает Ильин, и голос его звучит растерянно.
– А та-ак… Не уходи, Ильин. Останься. Ты… хороший. Дай я тя поцелую.
– Да ты чт…
Тот тянется и целует его в уголок губ.
– Слушай… мне чего-то надо… мне тебя надо…
– Евгений. Ты пьян. Ты не можешь сейчас отвечать за свои слова.
– Могу. Ещё как могу. Поди-к сюда…
– Нет. Евгений, послушай, протрезвев, ты уже не будешь хотеть этого. Спи.
Евгений хотел было ещё поспорить, но рука твёрдо опустила его голову на подушку.
На следующий день Ильин заглянул к нему, чтобы проведать.
– Ну, чего ты тут? Плохо тебе?
– Да-а та-ак… Правду сказать… Паршиво, – Евгений лежал – руки под головой.
Лицо у него было хмурое, но глаза трезвые. В них прибавилось зелени. Сейчас они были цветом почти как крыжовник. Или как покрытая холодной росой трава.
Ильин сел на стул возле кровати.
– Я не стану читать тебе мораль, Евгений. Ты сам всё понимаешь. Ведь ты умный человек. Но выпьешь – дурак дураком. Ладно, не буду сейчас об этом.
– Как там… У вас. В твоём этом. Обществе географическом? – спросил Евгений.
– Мы обсуждали кое-что…
– Если что – поеду с тобой. Я ведь… тогда был серьёзен. Когда говорил, что мне тебя надо.
***
Дворжецкий поудобнее перехватил тощую тушку коллеги. Даль практически ничего не весил, настолько был худощав. Он вышагивал на своих длинных и тонких ногах, как жираф. А когда напивался, ноги его переставали держать. При этом Олег мог довольно связно разговаривать, несмотря на опьянение. Однако тащить его до гостиничного номера приходилось коллегам. В этот раз – Дворжецкому. Тот, как непьющий и сильный, мог это делать.
В коридоре уже было темно и тихо – все спали.
– Тише, Олег, людей перебудишь.
Тот кивал, стараясь не натыкаться на стены, и цеплялся за своего приятеля.
– Мы бутылку всего и выпили… Не знаю, с чего разобрало… – оправдывался он.
– Без закуски пил, вот и разобрало.
– Не-ет, Владик, там не только бутылка, там ещё и… А, может, и… Не знаю…
– Ладно. Вот, заходи. – Влад открыл дверь в номер.
– А, премного благодарны…
– Иди давай уже.
Тот, не отцепляясь от приятеля, шагнул внутрь.
– Ложись. Олег. Шею-то мою отпусти.
Даль среагировал не сразу, сначала заторможенно повернув голову, потом медленно расцепив пальцы.
Лежал он на кровати, глядя в потолок, и явно пребывая мыслями где-то в межпланетном пространстве.
Дворжецкий оглядел его и вздохнул. Сегодня Олег хотя-бы ни с кем не разругался. Алкоголь в нём пробуждал тёмную грань личности – вспыльчивость. Влад думал о том, насколько же Олег похож на своего персонажа – Крестовского. Такая же удаль, бесшабашность, меланхолия. Что за характер – вечно лезть в неприятности?
– Давай раздевайся. Не в одежде же спать будешь.
Олег расстегнул пару кнопок на куртке, но затем снова впал в дрёму. Пришлось стаскивать с него ботинки и самому снимать куртку. Он лежал безвольно, позволяя поворачивать себя как угодно.
Уже потом он немного отошёл и вдруг проговорил медленно, но отчётливо:
– Владик… Пан Дворжецкий…
– Ну, что?
– Ты вот думаешь, почему я пью?
– Почему?
– Потому что я… Инородный. Инородный объект, ты понимаешь? А они все – гады, и ничего не понимают.
– Кто – они?
– Да так… все. Ты вот понимаешь, пан Дворжецкий. Ты всегда всё понимаешь.
– Спи, Олег.
– Сейчас, я только… Ох, ка-ак же разбирает-то… Владик, ну почему я такой пьяный?..
– Потому что нализался опять.
– Резон. Ты знаешь, мне иногда кажется, что я талант, а иногда – дрянь, такая дрянь. Вот, по-твоему, кто я?
– Ты талантливый человек, Олег. Если бы не характер твой…
– Да. Знаешь, кто я? Я – родня этого Даля, который словарь составлял… Понял? Вот. Отдалённое родство. Наверное. Ты мне веришь? Хорошо. Иди обниму, пан Дворжецкий.
– Спать тебе надо.
– Погоди ты.
Олег приподнялся, обхватил Влада руками за плечи, ткнулся носом в шею. Потом быстро коснулся щеки и тонко засмеялся.
– Хватит тебе дурить. – Влад, нахмурился.
Олег угомонился наконец и уснул. В неровном свете фонарей с улицы Влад рассматривал его. Очень худой, болезненно худой. Запястья тонкие, кисти рук изящные. Лицо молодое и поэтичное. Во сне он казался совсем юным. Полумрак скрывал следы опьянения на лице. Может быть, он правда родня того Даля, что словарь составлял? А даже похожи. Глазами. Серо-зелёными, льдистыми.
Утром Олегу, разумеется, было с похмелья плохо.
– Башка болит, Владик.
– А вот не напивался бы, тогда, глядишь, и башка не болела бы.
– Вы, как всегда, очень рассудительны, пан Дворжецкий.
Влад походил по гостиничному номеру, закурил, дал прикурить Олегу.
– Что, Альберт-то наш злится? – Даль приоткрыл один глаз.
– Да нет. Так. Недоволен, конечно. Ну, а на съёмках и без тебя бардак, так что не ты один причина.
– Скорее бы уже доснять эту дрянь, да отвязаться… – Олег поморщился.
– Правда. Мне тоже надоело. Надо было тогда отказаться от роли.
– Я бы тоже отказался. Шакуров вон ушёл.
– И правильно сделал. – Влад мимолётно потрепал Олега по волосам, погладил лоб. – Голова-то получше, Олег?..
– Вроде как. Ты скажи, чё вчера было-то?
– А ты не помнишь?
– Смутно, Владик, смутно.
– Ну, ты позвонил, сказал, что тебя надо забрать. Причём спрашивал у какого-то собутыльника: “Лёха, где мы?!” Я прихожу. Ты там такой… Расписной под хохлому. Ты не затыкался всю дорогу.
– Вот это я чуть-чуть помню…
***
– Чего такой шум тут у вас? – спросил Вицин, заходя.
– Так… Перевыборы. – ответил Дворжецкий.
– Режиссёра сейчас прогонять будем! – радостно добавил Даль.
– Мы Попова сменить решили. Сил никаких не стало. Все переругались.
– Кого на его место выбирать будем?
– Альберта. Мы уж с Владиком к нему вчера на поклон ходили.
– Прошу назвать кандидата в режиссёры. – сказал директор фильма.
– Альберта давайте! – раздались голоса.
– Значит, вы выражаете недовольство прежним режиссёром?
– Ничего мы не выражаем, а только не надо нам его. – ответил Дворжецкий.
– Почему, позвольте спросить?
– Потому что – неподходящий, вот и всё. – сказал Даль. – Это вот Серёге Шакурову он нравится…
– Тихо ты! Сергей услышит… – зашептал Дворжецкий.
– Пускай слышит…
– Гады, предатели! – плюнул Сергей, уходя.
Но и Альбертом лучше не стало. Как скандалили, так и продолжали скандалить. Даль сказал, что не может работать в такой нервной обстановке, а потому запил.
– Где Олег? – спрашивал Альберт.
– Пьёт он, где ж ему быть… – мрачно сказал Назаров, взятый вместо Шакурова.
– А чего же вы его на эту роль назначили тогда?
– Назначили, потому что думали, что у него запой кончился. – терпеливо объяснял Вицин.
– И он было кончился. Но тут к нему опять какой-то дружок приехал, чёрт его принёс. Ну, и закутил он с тем дружком опять. – добавил Дворжецкий.
– Ладно, тогда будем перерабатывать сценарий. Думайте над этим. – сказал Альберт, уходя.
Стали думать.
– А вот Попов когда был режиссёром – никаких хлопот не знали. Всё за тебя обдумано. – сказал Дворжецкий.
– Да, насчёт этого Попов был молодец. Снимайся – ни о чём не думай. Ни собраний этих, ни обсуждений не было. – кивнул Вицин.
– Самодеятельность устраивает. Вот у нас в театре есть режиссёр – тот да… Сам ничего не делает, только сидит, всех матом кроет… Вот это режиссёр. А этот распустил нас. Если режиссёра не бояться – это уж последнее дело… – сказал Даль, появляясь откуда-то.
– О, кончил водку жрать? – обрадовались все.
– Да-с…
***
Равнине снеговой конца не было. От слепящего света снежинок глаза слезились. Холод колол лицо и руки. Начиналась пурга.
Ильин шёл упорно, спотыкаясь, но всё-таки продвигаясь вперёд.
Евгений тащился чуть позади, и Ильин всё оглядывался на него, не отстал ли. Выбившись из сил, сели отдохнуть. Евгений вдруг сказал, глядя в сторону:
– Ты же знаешь, Ильин. – голос у него был скрипучий.
– Что? – Ильин шевельнул губами чуть заметно.
– Ты идёшь один. Я сорвался тогда. На скале. А ты придумал, что нет.
И медленно повернулся к нему, улыбаясь виновато. Половина лица у него была в крови. И неестественно перекошена от удара о скалы.
– Нет… – прошептал Ильин, мотнув головой.
И знал: правду говорит Евгений. И нет его здесь, а лежит он под снегом. Есть только он, Ильин.
Вздрогнув, он проснулся, приподнявшись на локте. Сколько раз ему уже снилось что-то подобное. И каждый раз он остаётся один. И просыпается один, чувствуя, как по лицу стекают слёзы.
Была ночь, но Ильин чувствовал, что больше не может оставаться в пустой квартире. Оделся, вышел на улицу.
На Невском поймал экипаж, доехал до знакомой улицы. Ему нужно, очень туда нужно.
Постоял у двери, обитой обшарпанный клеёнкой. Слегка потянул за дверную ручку. К его удивлению, дверь оказалась не заперта. Вошёл в квартиру. Евгений спал, кудрявая его голова виднелась на подушке. Тут он, живой. Стало спокойно, будто никакой экспедиции и не было.
Ильин сел за стол, пристроив голову на руки. Глаза закрывались. Спал в этот раз без снов.
Утром Евгений удивлённо смотрел на сидевшего у него за столом друга. Эти льняного цвета волосы, длинные ресницы, усталое лицо. Он казался видением, пришедшим в его безрадостную жизнь.
– Ильин…
Тот распахнул глаза.
– Прости. Я не мог дома. Пришёл.
– Да я рад. Просто не ожидал.
***
Александр Ильин, при всём своём уме, набирать людей для экспедиции не умел совершенно. Потому в его команде для поиска Земли Санникова оказались люди максимально разные, а некоторые – вовсе бесполезные.
Вот Евгений Крестовский. Певец и балагур, но толку-то с него? Зато смелый, на башню лазил. В команде он просто для красоты был. Изящный, кудрявый, глаза зеленоватые и прозрачные, как виноградины.
Губин. Молчаливый, обыкновенно довольно хмурый. Ну, этот хоть врач, и то хорошо. А так – старый знакомый Ильина, революционер, бежавший с каторги. Репутация, конечно, не очень.
И Игнатий. Человек добрый, простой. Правда, со своим секретом – поручением купца убить путешественников, если они найдут золото. Но сделать это Игнатий всё равно не смог бы.
Но какого-то специалиста – географа, геолога – ни одного, кроме самого Ильина.
А что сам Ильин? Тоже ссыльный, жил на Васильевском острове с невестой. Потом углядел в небе стаю птиц – и началось.
Невеста плакала, просила не уходить, упрекала. Он целовал ей руки, извинялся, но всё равно уходил в экспедицию. Ненавидел себя, а уходил.
В этом с виду мягком человеке таилось дикое упорство. Хоть помрёт, а своего добьётся.
В экспедиции сразу начались проблемы. Понятно было, что ничего хорошего из затеи выйти не могло.
Когда заблудились в тундре, а у Ильина началась снеговая слепота, Крестовский заистерил. Немудрено – когда единственный человек, которых хоть как-то знал дорогу, не видит.
Объявил, что он уходит. Куда, если дорогу домой они тоже потеряли? А так просто.
Но Землю Санникова они, таки, нашли. К Ильину от радости аж зрение вернулось. Он увидел зелёную равнину в кольце гор, пар от гейзеров. Островок тепла среди снегов.
Жители этого места, впрочем, путешественникам сначала не обрадовались. Особенно шаман их, у которого Игнатий со своим умением разжигать огонь спичками отбил клиентуру.
Характер Евгения со времени начала экспедиции неуловимо изменился. С одной стороны, он стал более дружелюбным, менее вспыльчивым. С другой, начал недовольно коситься на одну девушку из местных. Стал меланхоличен, задумчив.
Девушка же – Аннуир – с самого начала была открыто влюблена в Ильина. Ходила за ним, смотрела с обожанием. Это-то Евгению и не нравилось.
Вообще-то, Евгений понимал, что девушка эта перед ним ни в чём не виновата. Ласковая, тихая, с льняного цвета длинными волосами, чёрными блестящими глазами. И всё равно… Нечего на Ильина пялиться так!
Так и жили: Ильин изучал местные пещеры на предмет золота, Губин был невозмутим, как всегда, Игнатий что-то скрывал от других, Евгений тихо ревновал Ильина, пытался напиться.
– Вот чего ты тут дурью-то маешься? – спросил как-то Ильин, наблюдая за валяющимся под солнцем мрачным с похмелья Евгением. – Мы вот ходили пещеры смотреть…
– Да идите Вы со своими пещерами… – огрызнулся Евгений.
– Зря ты так. Почему ты такой злой? Почему такой несчастный?
– Она тебе нравится, да? – спросил, чувствуя, что это спрашивать как раз не надо.
– Кто нравится? – Ильин заморгал ресницами.
– Кто?! А ты не понимаешь? Девка эта твоя!.. – сверкнул глазами. Евгений был худощавый, вёрткий. Похож на кошку – грацией, бесшумной походкой, ощущением чего-то хищного.
– Зачем же так грубо, Евгений? Никакая не девка, а девушка. Выбирай выражения.
– Так, значит, нравится?
– Что за вопросы у тебя…
– Обыкновенные вопросы. Она-то по тебе сохнет. Ты, небось, со своей наукой не видишь ни черта.
И тут же обрадовался: конечно, Ильин ни черта не замечает. Конечно, ему всё равно на эту девку… девушку.
А между тем, именно Аннуир их спасла, когда они были в плену. Пробралась мимо спящей на солнцепёке стражи, скинула в яму к пленникам нож.
Потом, после извержения вулкана, когда в похолодавшем воздухе летал хлопьями пепел, они сидели возле костра.
Все были подавлены. Землетрясение нарушило тепловой баланс Земли Санникова. Скоро она превратится в ледяную пустыню.
У Ильина в глазах застыла печаль. Сплошной ярко-синий лёд океана в радужках.
Губин остался с племенем, остальные пошли назад. Когда прощались, Аннуир стояла тихая, печальная.
– Я пойду с тобой, чужой человек. – твердила она, отчаянно глядя на Ильина.
– Нет. Ты останешься здесь.
Тут ученик шамана убил Игнатия. Всех эта внезапная и глупая гибель шокировала. Игнатий лежал со стрелой в спине, с выражением безмерного удивления на лице. Так и не суждено ему вернуться домой. Останется этот Игнатий лежать в холодной чужой земле.
Ученика шамана Ильин застрелил, но что толку?
Потом со скалы вниз сорвался Евгений. Они висели, связанные одной верёвкой. Ильин смотрел на друга сверху, в глазах его впервые был такой дикий страх.
– Отпусти, погибнем оба! – шипел ему Евгений. Он согласен был разбиться о скалы, но не дать сделать то же Ильину.
– Нет… – Ильин сам уже сползал по скале, но упорно мотал головой. – Не смей!..
Испуганный крик отозвался от скал эхом. Евгений перерезал верёвку.
Потом Ильин тащил его, всего переломанного, по снегу. От жалости душа рвалась на части.
Никого он в тот час так не любил, как Евгения. Он забыл и о своих амбициях, и о невесте. Только этот человек имел значение.
Евгений пожертвовал ради него жизнью. И это был не пустой риск, как на башне. Это был осознанный выбор.
Дальше Ильин один шёл. Снеговые поля тянулись бесконечно. Гряда сверкающих холмов ползла сбоку.
К вечеру началась метель. Колючий снег швыряло в лицо, холодом сводило губы. В довершение ко всему, где-то рядом раздался вой.
Что ж, револьвер у него остался. Будет отбиваться, пока может.
Он видел волков близко – из серо-рыжую шерсть, жёлтые глаза. Он стрелял, они отскакивали, но потом возвращались.
Его спасли местные. Они отогнали волков. Он помнил их говор, руки, поднимающие его, отряхивающие снег.
Потом его везли на санях. Скрипел снег под пользями. Над головой плыло небо и облака.
– Куда идёшь человек? Зачем вся жизнь твоя в дороге? – грустно спрашивал возница, оглядываясь на Ильина.
А на него падал сверху снег – мягкий, пушистый. Оседал на ресницах, скатывался по щекам водой. А вверху летели птицы. Вольно и свободно. Ильин приподнялся даже, глядя на них. И слабо улыбнулся. Летят, летят…
***
Аркадий шёл вечером вдоль набережной, когда увидел этого человека. Тот стоял лицом к реке, молчал. Что-то страшное было в его молчании. И стоял он слишком прямо, напряжённо, будто хотел кинуться в чёрные воды реки.
– Господин, у Вас всё хорошо? – спросил Аркадий, приближаясь и неуверенно заглядывая тому в лицо.
Лицо у человека оказалось бледное, застывшее. Огромные глаза смотрели прямо вперёд. Он точно не слышал вопроса.
– Господин! – Аркадий тронул его за плечо.
– Что? – глухо спросил тот, чуть поворачивая голову.
– У Вас случилось что-то?
Мужчина помолчал. До него словно не сразу доходили слова. Он будто пребывал здесь и не здесь одновременно.
Аркадий понял: вопрос “случилось ли что-то?” лишний. Важно узнать, что случилось.
– Погибли. Все погибли. – тускло глядя в сторону, ответил он.
– Кто? – Аркадию становилось страшно.
– Игнатий, Евгений, Губин… Онкилоны. Анна. Все.
Аркадий не знал, кто все эти люди, но ему было жаль этого мужчину. В звучании его голоса было что-то неуловимо-знакомое.
– Анна это… Ваша жена? – тихо спросил он.
– Да. Мы на Фонтанке жили. А она от чахотки… Этой весной. Все умирают вокруг меня. – говорил с трудом, с паузой после каждого слова.
Аркадий уже чувствовал себя близким ему, его горю. Чего бы он ни дал, чтобы эти прекрасные глаза не были такими печальными! Глаза, которые тоже отчего-то казались знакомыми.
– Я сочувствую Вам… – обронил он, не зная, что ещё сказать.
Человек не ответил.
Аркадию захотелось увести его отсюда, от этого моста, от этой чёрной воды.
– Послушайте, пойдёмте, пожалуйста. – он потянул человека за локоть.
– Зачем? – равнодушно спросил тот.
– Пойдёмте. Позвольте, я отведу Вас к себе. Вам нельзя в таком состоянии одному.
Тот пожал плечами, но пошёл.
Дома у Аркадия он так же безучастно сидел за столом. От чая отказался.
– Я не настаиваю, но… Быть может, Вы расскажете? Поделитесь со мной своей болью. Вам станет легче.
Ильин не ответил. Но после начал говорить. Медленно, хрипловато.
– Три года назад я задумал экспедицию. К Земле Санникова. Набрал людей: Евгения, Игнатия, Губина. И пошли. Нашли мы эту Землю. Потом было извержение вулкана. После него Земля начала остывать. От этого племя, жившее там, могло погибнуть… И погибло, в итоге. Губин остался с ними. Он тоже погиб. Игнатия ещё раньше застрелил местный. Евгений сорвался в пропасть. Сам отрезал верёвку, чтобы я не упал с ним. Вот и всё.
Аркадий погладил его по плечу. Он не знал, что говорить. Ему казалось, что так, или почти так, уже было раньше. Он уже тонул в этих синих глазах, уже слышал этот голос.
– Все… Рам, Франсуа… Хорошо ещё, что Вы не… – не договорив, Ильин вдруг крепко обнял его, обвил за шею.
Обнимал как последнего, кто у него остался.
– Пьер…
– Капитан… – это сорвалось с губ само.
Спустя минуту Ильин вдруг отстранился и удивлённо поглядел на него.
– К-как Вы меня назвали?
– А Вы меня? – шёпотом отозвался Аркадий.
Ильин потёр лоб, нахмурился.
– Я не знаю, что это было. Вы напомнили мне… Мне показалось, что…
– Мне тоже.
Они поглядели друг на друга.
– Я Вас уже где-то видел… Да. Я Вас узнал. – медленно проговорил Ильин. – Но почему Вы назвали меня капитаном?
– Не знаю. Но и я не Пьер. А кто такие Рам и Франсуа?
Ильин пожал плечами.
– Вообще-то, я не знаю таких людей. Но мне почему-то кажется, что я их знал когда-то. Как и Вас.
– Я тоже думаю, что Вы уже раньше были рядом со мной. Такой же загадочный, с такими же глазами. Мне знаком Ваш голос.
– У меня бывают воспоминания о том, чего не было. Сны. Мне иногда снится, что меня ведут на расстрел. Снится море. Я всегда любил море.
– Я тоже.
У них была некая связь. На почве этого они и стали общаться. Обоих тянуло друг к другу.
Ильин стал жить у него дома. Сейчас ему очень нужно было чьё-то общество.
Как-то ночью Аркадий проснулся от лёгкого прикосновения к щеке.
Ильин, нависнув сверху, смотрел на него.
– Пьер. Вы понимаете, что я Вас больше не отпущу? Мой.
С этими словами он обнял его.
– Я и сам не уйду, капитан.
Аркадий погладил его по волосам. Русым, цветом как тёмное золото. А прежде они были тёмно-каштановыми. Прежде…
– Александр Петрович! Что мы с Вами опять…
– Да, глупо получилось. Простите.
Они всё ещё продолжали обниматься.
***
– Ну, добро пожаловать в мою сычевальню. Прошу.
– Н-да… А ты бы прибрал хоть. А, Евгений? Или давай я?
– Да нет, не надо…. Чего уж там. Стыд, конечно, но ведь ко мне не ходит никто. Ты вот первый пришёл.
– Пьешь тут? – Александр кивнул на пустую бутылку.
На миг он стал похожим на того строгого начальника экспедиции, каким был четыре года назад.
– Бывает. С такой жизни запьёшь. То в ресторан хожу. Меня уж даже не гоняют оттуда. Убогий сидит, чего его гнать?
Александр осмотрелся. Маленькая, длинная комната с окном на улицу. В окно видно стену соседнего дома. Стекло тусклое, запылённый подоконник. Кровать вдоль стены, смятое одеяло. Гитара лежит на шкафу. Не та, конечно, какая была у Евгения раньше. Другая: поцарапанный лак, потемневшая краска.
– Ты… играешь?
– Иногда. Купил тут гитару однажды. По старой памяти.
Он играл вечером, обычно в пьяном виде. Играл что-то из прежней жизни. От воспоминаний горло перехватывало.
“– И Солнце всходило,
И радуга цвела.
Всё было, всё было,
И любовь была…”
Любовь была и есть. К этому вот синеглазому человеку. Который сидел тогда у костра хмурый, меланхолично глядя на огонь.
Который спасал его от падения с башни. И смотрел на него со скорбью, когда они остались одни в снегах.
“– Не зря ли я прожил свою жизнь?..”
“– Не зря. Ты мне поверь.” – ласково говорил Ильин, придерживая его голову и заворачивая друга в шубу.
Его руки были тёплые, чуть дрожали. Волосы смёрзлись от снега. В глазах стояли слёзы.
Очень хотелось тогда ощутить его тепло. Хотелось, чтоб поцеловал. Ведь всё равно здесь никто не видит. Кому они нужны в снежной тундре, в белом безмолвии?
Не решился тогда, не попросил.
– Нет, Ильин, плохо я жизнь свою жил. Пока был здоровый – попусту это здоровье тратил. Балагурил, пил, на дуэлях дрался. – вдруг сказал Евгений.
Обернулся к нему – болезненно худой, с обозначившимися скулами, запавшими глазами. Он всегда был худым, хрупким. Изящным. С красивыми руками, серо-зелёными глазами, язвительным голосом.
– Жизнь прожил, как песню спел. А спел плохо…
– Да не выдумывай ты, Евгений! Ты хороший человек. Ты, вон, тогда верёвку отрезал, чтобы я спасся, хотя сам мог погибнуть.
Евгений отмахнулся, заглянул в бутылку. Немного осталось. Приноровился было выпить, Ильин отобрал бутылку.
– Это я себя всё время виню. За то, что выдумал эту экспедицию, да ещё тебя в неё втянул. Это ты из-за меня теперь такой… – с горечью сказал Александр.
– Да ладно тебе! С моим прежним образом жизни, я бы всё равно где-нибудь, да повредился бы. И без экспедиции.
– Нет, зря я экспедицию выдумал. Зря. Надо было ещё тогда пресечь всякую мысль о ней… А я ещё говорил: “Земля Санникова… Вторая Аляска…” А Перфильев меня спрашивает: “Во что обойдётся эта Вторая Аляска?” Сущие пустяки, говорю. Вот тебе и “пустяки”.
– Перестань, Ильин. Ты ж хотел, как лучше…
– Ага, а получилось как всегда…
– Всё равно у тебя высокая цель была в жизни. А у меня не было. Мне лишь бы поразвлечься.
– Какая там, к чёрту, высокая цель? Из-за моей цели люди погибли, ты ногу потерял…
– Да прекрати ты наконец… Не виноват ты. Сколько можно себя поедом жрать?
– Как будто ты не этим же занимаешься.
Они сидели рядом на кровати, скорбные, битые жизнью.
– Хочешь, сыграю тебе? – Евгений встряхнул головой.
– Давай.
И он играл ему, что-то мурлыкая вполголоса. Это помогало забыться. Тем более, что он рядом, а больше ничего и не нужно.
Одной рукой он обнимал Евгения за плечи, молчал.
– Послушай, Ильин… – начал Евгений, переставая играть. Голос его стал хрипловатым и срывающимся.
– Ты… Поцелуй меня, а?..
– Что? – тот поднял бровь.
– Пожалуйста. Ну, что тебе стоит, Ильин? Что, убудет с тебя, что ли? – его голос стал почти умоляющим.
– Да нет, я…
– В тундре тогда, весь переломанный… Думал, сдохну. Тогда тоже хотел, чтоб поцеловал. – голос звучал, как натянутая струна.
– Ну, ладно-ладно. Успокойся только. – Ильин махнул рукой.
Хорошо, если ему так надо – пусть.
Осторожно ткнулся губами в щёку, в другую. Мягко, тепло.
Евгений помолчал, пристально глядя на него.
– Давай по-настоящему. – упрямо качнул он головой.
– Сумасшедший ты человек…
Притянул его к себе, обхватив за тощие плечи, крепко прижался к тонким губам.
Тепло его губ растапливало в душе лёд, который был там ещё со времён экспедиции.
Перед Евгением были два глаза-озера. Загадочные, пристальные.
– Н-ну, как? – Ильин медленно отстранился, пытаясь восстановить дыхание.
Евгений улыбался, открывая зубы. Засмеялся беззвучно. Сейчас он был похож на себя прежнего.
В прежней жизни женщины на него заглядывались. Много было у Евгения поклонниц. Он проводил с ними время, а потом уезжал и забывал.
А не мог забыть вот этого вот человека – Ильина. Прежде на башню лазил. Из-за него. Ради него.
Наверное, удивительно, что он сумел полюбить такого не похожего на себя человека. Спокойного, уравновешенного, серьёзного. Пожалуй, именно это Евгения к нему и влекло.
Женщины ему не такие нравились – бойкие, весёлые, говорливые.
А Ильин, мало того, что мужчина, так и по характеру был иным.
До того собранный, что хотелось его нарочно рассмешить, как-то вывести из его обычного состояния.
И целовал он сдержанно, даже робко. А может, просто с непривычки. Евгений вот не стеснялся. Так что потом Александр на него смотрел ошалело, думая, чего такое с другом.
Евгений обнимал его тонкими руками за шею, забирался за ворот.
– Евгений, ты опять пьяный, что ли?
– Нет. Почему я должен быть пьяный?
– А почему же ты тогда… Снова так делаешь?
Но позволял делать с собой всякие вещи, благо, были они довольно невинными. Обнимать, лежать рядом, спасаясь от одиночества. Слушать его размеренное дыхание.
Случалось, ходили они по набережной Невы. Ильин задумчиво поглядывал по сторонам. Как-то поднял голову, смотрел в небо. Там, в вышине, летела стая птиц.
– Не-не-не, Ильин… Не-ет. – протянул Евгений, закрывая ему глаза ладонью. – Даже не думай.
***
Евгений вдруг начал беззвучно смеяться.
– Чего ты?
– Так… Вспомнил. Помнишь, когда в яме были, как ты нож брал?
– Мы были связаны, я в зубах его держал. А что?
Ильин молча смотрел на него, не понимая.
– На мысли наводит… – подсказал Евгений.
– На какие мысли?
И тут лицо его медленно изменилось.
– Фу, ты! Гадость какая! Тебе всегда спьяну такая пошлятина в голову лезет?!
– Иногда…
– Ничего такого в этом нет! Тем более, держал я его пристойно. Сбоку, горизонтально… Не вертикально же. В этом нет смысла, да и неудобно…
– А вот трубку же держишь. – ехидно заметил Евгений.
Ильин чуть не подавился дымом.
– Ты что же, когда смотришь, как я курю, тоже о таком думаешь?
– Когда как…
– Ах ты… Вообще, я хотел спросить, что вот это твоё поведение значит. Эти намёки и…
– Что значит? А ты не понял? Люблю я тебя. – Евгений стал серьёзен.
Ильин посмотрел на него, выдохнул дым.
– Знаешь, я… – положил руку ему на плечо. – Словом, я тоже… Тоже тебя…
– Ильин!.. – Евгений выдохнул с каким-то восхищением.
И сразу полез целоваться. Ильин против не был. Только молча удивлялся такой страсти.
Евгений прижимался головой к его груди, как кот. Ильин поглаживая его по кудрям.
– Ну-ну…
Когда Евгений принялся расстёгивать его рубашку, Ильин было запротестовал.
– Да чего ты, Евгений!.. Что как дикий-то? Зачем?
– Надо!
– Да чего надо?
– Тебя мне надо!
Гладил по груди тонкими пальцами, прижимался к ключице щекой. Целовал всюду, где только мог дотянуться. Лицо, глаза, шею.
Ильин под таким напором сдавался, даже лёг. Даже начал раздевать друга в ответ.
– Какой же ты худой, даже страшно… – шепнул ему.
– Не нравлюсь?
– Нравишься. Только вот не был бы таким худым…
Острые локти, выделяющиеся рёбра, изящные кисти. Как страшно было представлять это тело изломанным. Ильин вдруг ткнулся ему в грудь.
– Как всё нелепо!.. Прости…
– Не надо, Ильин. Ты не виноват. Не надо…
Он принялся исследовать его, гладить, дотрагиваться. Как будто пытался отвлечь от мыслей. Его руки оказывались буквально везде.
– Евгений!.. – Ильин то и дело возмущённо вскидывался. – Ну что ты делаешь? Как не стыдно?
– Не стыдно.
Поток возмущений прервался стоном.
Евгений, отстранившись, с минуту любуется. Полузакрытыми глазами, выражением смущения и возбуждения на лице.
Ильин вдруг резко переворачивается, оказываясь сверху. Его рука под головой друга, пальцы касаются кудрей. Он не наваливается, просто удерживается над ним.
– О, вот так бы давно… – улыбается Евгений.
Целует он жадно, резко, прихватывает нижнюю губу. Синие глаза напротив распахиваются изумлённо. Видно, если бы мог, Ильин бы давно его отчитывал за такое. Но – не может. Губы заняты.
В конце концов, они просто лежат боком друг к другу, прижимаясь вплотную. Евгений торопливо гладит его по спине. В глазах его – непривычная тихая нежность. Он вцепляется в предплечья друга и закрывает глаза в ответ на ласку больших ладоней. Запрокидывает голову, тихо стонет, даже не стон это – писк. Нежный, протяжный, жалобный.
Он выгибается, запрокидывая голову, сжимая зубы. Выглядит почти мучительно. Но ему хорошо, правда наслаждается Евгений именно так – дико и необузданно. Ильин тревожно на него посматривает. Сам он всегда старается сохранять ясность рассудка – даже во время экстаза. Не теряет контроль над собой. Сдерживает свои порывы.
– Ты прости, Жень, я, наверно, слишком холоден. Но это моя натура.
– О, ты отнюдь не холоден. Наоборот, под твоей внешней строгостью может скрываться страсть. – и обнимал его за шею.
***
— А это кто? — я кивнул на фото.
Со снимка на меня глядел стоящий в полный рост мужчина. На нём была матросская кожаная куртка и такие же штаны, заправленные в высокие сапоги. Ворот плотного, грубой вязки свитера, облегал сильную шею. По одежде этого человека можно было принять за рыбака, если бы не лицо — лицо учёного, с высоким лбом, твёрдо сжатым ртом и двумя упрямыми морщинками между бровями.
Женщина молчала, и это молчание дало мне понять, что спрашивать не стоило.
— Это брат. — наконец сказала она и отвернулась.
На фоне окна её фигурка казалась очень тонкой.
— Он ушёл в экспедицию пять лет назад. Не вернулся.
Я не находил слов. Что вообще говорят в таких случаях? Да и, в самом деле, что слова? Слова не вернут ей брата.
— Простите, я не должен был…
Она лишь слабо махнула рукой — хрупкой ладонью, перехваченной у запястья белой кружевной манжетой.
— Он всегда был таким... — хрипло заговорила она. — Как бы сказать... Увлекающимся. С детства. Помню, бывало, залезет на чердак, чтобы никто не нашёл, и читает. — она вздохнула, прошлась по комнате, сложив на груди руки — Любил книги Майн Рида, Жюля Верна... А потом вот вырос и сам... Как тот Гаттерас... Тот, что на Северном Полюсе, помните? — она живо обернулась ко мне.
Я кивнул, не смея прервать поток её мыслей и воспоминаний.
— Вот и он так же... Поставил себе цель, так тут уж не становись на пути никто. Помню, он как-то сказал:
"Либо мы Север одолеем, либо он нас — середины быть не может."
Полгода обивал пороги разных министерств — наконец разрешили снарядить экспедицию. Ушли они — двадцать человек — и всё. Как растворились. Ледовитый Океан огромен. Огромен... Да... — у неё дрогнул голос, она снова торопливо отвернулась, скрывая слёзы, но быстро справилась с собой, выпрямилась и подошла к портрету.
— Это вот он перед экспедицией и снялся.
С тех пор, приходя в этот дом, заходя в гостиную, я прежде всего глядел на снимок, словно здороваясь с мужественным человеком, пожертвовавшим жизнью ради науки.
Однажды его сестра сказала мне, немного смущаясь:
— Послушайте, я бы хотела показать Вам его кабинет... Вы хороший человек и тоже учёный, так что... Думаю, Вадиму Вы бы понравились, и он бы не обиделся...
Она провела меня по коридору к простой двери, отворила её. Дверь заскрипела, пропуская нас внутрь. Кабинет оказался маленький, уютный, с одним окном и письменным столом возле этого окна. К стене прикреплена была кнопками карта России. Во многих местах на ней виднелись карандашные пометки. На столе в беспорядке разложены книги, и на их страницах — тоже пометки, подчёркивания...
Первое время я ходил по этой комнате, как по музею, ничего не осмеливаясь трогать. Позже, читая книги из застеклённого шкафа, не мог отделаться от чувства вины за то, что вторгся в чужое пространство.
— У меня есть ещё одно его фото, хотите, покажу? — спросила Анна, заметив, что я пристально разглядываю снимок.
— Да, пожалуйста! — с некоторых пор, всё, что было связано с этим человеком, начало меня волновать.
— Вот... Это давнее фото. Ему здесь лет семнадцать.
Портрет оказался небольшой, засвеченный солнцем. Молодой человек заснят по пояс на фоне кустов сирени. Белая рубашка выделяется ярким пятном, ворот расстёгнут, открывая стройную шею. Черты лица ещё не до конца определившиеся, полудетские. Волосы волной упали на лоб. Большие глаза чуть прищурены от солнца, губы улыбаются совсем по-мальчишески. Да он и был мальчишкой.
Я смотрел и не мог насмотреться, настолько этот снимок был ярким и живым.
Позже я перечёл все его беглые заметки на полях, обрывки его мыслей и стремлений. Я из тысячи узнал бы его почерк — чёткий, плавный. Вадим перестал быть посторонним — он стал близким, знакомым, почти другом... Другом, с которым я никогда не встречался. Я часто думал какой у него был голос, походка, как он смеялся. Подружились бы мы с ним в жизни?
Я уже знал, чему посвящу ближайшее время: поиску следов его экспедиции.
Взглянув на портрет, я мысленно пообещал:
— Я сделаю всё, чтобы совершённые Вами открытия стали достоянием общественности.
***
— Вы низкий, корыстный человек! — крикнул я — Вы наживались на людских горестях! Специально давали экспедиции негодное снаряжение, дабы сэкономить! Негодяй! По Вашей вине погибло столько людей!
***
— Алло?
— Да? — ответил мужской голос.
— Я по-поводу экспедиции…
— Я Вас слушаю. — в голосе чувствовалась усталость.
— Вы не знаете, где нужно искать?
— А Вы уверены, что искать вообще нужно?
— То есть как?! — я опешил.
— Не проще ли прошлое оставить в прошлом…
— У кого нет прошлого — у того нет будущего.
— Зачем это Вам? Все эти поиски? Зачем?
— Это моё дело.
— Кто он Вам, этот человек?
— Он мой друг. — просто ответил я.
На другом конце провода замолчали.
— Мы можем встретиться? — осторожно спросил я.
Снова молчание и наконец:
— Я продиктую адрес.
Через полчаса я стоял в прихожей. Надавил на кнопку звонка. Дверь открылась, на пороге появился силуэт человека.
— Проходите, прошу Вас. — не искажённый мембраной телефона голос был приятен и чист.
Мы вошли в полутёмную квартиру.
— Итак, Вы ищете следы экспедиции. — он отвернулся к окну, сложив на груди руки, и этой позой неуловимо напомнил мне кого-то.
— Да. И я знаю, что Вы неким образом с ней связаны.
— Может и так. Вот только мне всё же интересно... На что Вам сдался этот человек?
— Я хочу донести его открытия до людей…
— А если выяснится, что он оказался неудачником, и ничего не открыл?
— Даже если так — он достоин уважения. Лучше попробовать и потерпеть неудачу, чем не пробовать вовсе. И что за выражения Вы употребляете: "неудачник"!
— Потому что он такой и был.
— Не смейте. — предостерёг я.
— Профессор! — вдруг с горечью тихо воскликнул он. — Ну зачем Вам?! Ну разве стоит тратить свои силы, рисковать собой ради... Ради него!
— Ради него — стоит. — твёрдо ответил я, начиная сердиться. — И, пожалуйста, расскажите мне про экспедицию. Вы принимали участие в её снаряжении?
— В какой-то степени. — неохотно ответил он.
— Поподробнее, пожалуйста.
— Какие же Вам нужны подробности? — тяжело вздохнул он.
— Всё, что Вам известно.
— Хорошо. Мне известно, что группа из двадцати человек вышла в путь 7 марта 1910 года. Они двигались к земле Франца-Иосифа. Затем, зимовка во льдах, в ходе которой половина команды погибла. Вторая половина погибла уже во время перехода через льды. Этот мерзавец ради своих амбиций погубил стольких людей, а Вы его превозносите…
— То была не его вина! Вы ничего не понимаете!
— Профессор, я прошу Вас уйти. Я рассказал Вам всё, что знаю. Теперь оставьте меня. — безэмоциональным голосом сказал он.
— Нет уж, Вы не отделаетесь от меня так легко! Вы — последнее звено в цепи. Вы скрываете правду. Отчего Вы не зажгли свет? Отчего сейчас стоите, отвернувшись? Имейте смелость взглянуть в лицо неоспоримым фактам и мне.
Подойдя, я решительно взял его за плечо, разворачивая к себе. Свет фонаря с улицы был неярок, но достаточен, чтобы увидеть... Увидеть и с трудом сдержать вскрик изумления.
— Я ведь предупреждал Вас. — спокойно и горько сказал он.