В 1857 году я приехал из Франции в Индию. Мне давно хотелось посетить эту страну. Изучить местную флору и фауну.
Сначала было путешествие морем из Гавра в Бомбей. Наш корабль обогнул Африку, подойдя к Индостану.
Я увидел с палубы порт, стоящие на рейде корабли и город в отдалении – Бомбей.
Оттуда я поехал поездом в Дели, где поселился в доме одного англичанина, который предоставил мне комнату.
Но, как выяснилось позже, я выбрал не лучшее время для экспедиции. Спустя месяц началось восстание сипаев.
В городе с самого утра 11 мая царила неразбериха. Пришли из Мирута восставшие сипаи. Они остановились у дворца Бахадур Шаха, прося о поддержке. Жители не выходили на улицы. Говорили, что восставшие агрессивны не только к британским военным, но и к европейцам вообще.
Днём откуда-то донёсся звук взрыва. Как оказалось позже, сипаи атаковали местный арсенал. Британцы, видя, что сопротивление бесполезно, взорвали арсенал. Дело было плохо, и мне передавалась тревога и почти паника окружающих людей.
– Они успели взять часть оружия из арсенала, а теперь захватили склад с порохом. – быстро говорил мой хозяин, у которого я жил.
Следующим утром он сказал мне, что нужно уходить.
– Бахадур Шах сегодня сказал сипаям, что будет им помогать. Теперь нам не на что рассчитывать. Нужно бежать отсюда.
– Куда?
– Горожане и офицеры хотят укрыться в Башне Флагштока. Там до нас не доберутся. Может быть, мы дождёмся помощи.
Мы пробыли в Башне несколько дней, но помощь не приходила. У нас закончилась провизия. Тогда было принято решение скрыться в Карнале.
Мы добрались туда, и нам посчастливилось не встретить по пути сипаев.
Следующие несколько месяцев мы блуждали по стране, в поисках спокойного места. Но повсюду было тревожно и опасно.
Наконец, одним утром в городок, в котором мы тогда жили, приехали гонцы с вестью: сипаи наступают, отряд идёт прямо сюда.
Нужно было спасаться, как можно скорее. Но я не мог бросить свои записи. Я принялся раскладывать их в чемодане.
Когда же я вышел из дома, то увидел отряд сипаев, уже едущий по городской улице. Люди в белых тюрбанах, некоторые в красных куртках. Бежать было поздно.
Я поспешно вернулся обратно в дом. Нужно было спрятаться. Но куда? Я не нашёл ничего, кроме шкафа. Конечно, здесь меня могут найти. Но я надеялся, что сипаи не станут открывать его.
Прошло около пяти минут. Входная дверь открылась. Я боялся дышать.
Кто-то вошёл.
– Сударь, – окликнули меня по-английски, – Вы здесь? Не бойтесь. Я не причиню Вам зла.
Кто это? Какой-то англичанин? Откуда он здесь, ведь все сбежали? Сипай? Который знает английский?
– Я видел, как Вы вышли, а потом спрятались. Выходите, не бойтесь. Мы не тронем Вас.
Но я боялся. Я знал, что мятежные сипаи могут сделать с европейцем.
– Ну, пожалуйста. Вы ведь не можете сидеть здесь долго. А что, если потом придёт ещё кто-то? Я не обижу Вас.
Голос уже был ближе.
Дверь шкафа потянули, я приготовился к неизбежному. В щель заглянул мужчина. Спокойное лицо, синие глаза.
– Вот Вы, – мягко сказал он. – Выходите. Я же уже сказал – Вам нечего бояться.
Я вылез. Человек рядом со мной был одет как индиец, но выглядел почти как европеец. Смотрел он внимательно и доброжелательно.
– Вы один здесь? – спросил мужчина.
– Да.
– Вы не британец, верно? Француз?
– Как Вы поняли?
– Ваш акцент.
– Ах, да.
– Вы учёный? – сипай тут же перешёл на французский язык. Удивительно! Повстанец, прекрасно знающий два европейских языка.
– Точно. Профессор парижского университета, Пьер Аронакс.
– А я Даккар. Занесло же Вас сюда не в ту пору, господин профессор. Что же мне с Вами делать? Я не могу отпустить Вас на произвол судьбы. О Вас должен кто-то позаботиться.
Он внушал мне доверие, но я побаивался его сипаев, которые были на улице.
– Поедемте со мной, а там видно будет, – сказал Даккар.
У меня не было сил сопротивляться. Мы вышли во двор, он подвёл к своему коню и усадил в седло. Сам он сел позади меня и взял поводья.
Потом что-то сказал своим людям, и мы поехали.
Уже вечером мы подъехали к Орчхе. Остановились у дворца.
Даккар провёл меня внутрь по анфиладе комнат и коридоров, открыл одну из дверей
– Побудьте тут. Вам принесут поесть. Можете потом поспать.
С этими словами он ушёл.
Я растерянно стоял посреди комнаты. Ноги ныли от усталости, глаза слипались. Оглядел обстановку – комната небольшая, светильники озаряют тяжёлые шторы и портьеру на двери. Стены светло-зеленоватые, на них несколько картин. Пол покрыт толстым ковром с цветочным орнаментом. Стол красного дерева, книги на нём. Я машинально заглянул в одну – непонятный текст, похожий на узоры. Чернильница, перо, листы бумаги, исписанные чётким, твёрдым почерком. У правой стены – книжные полки, поблескивающие золотым тиснением переплёты. У левой кровать – односпальная, покрытая узорным одеялом. Вообще, здесь преобладали узоры и орнаменты – они были всюду, но при этом не надоедали. Напротив, их хотелось разглядывать, как головоломку, ребус.
Над кроватью – тоже книжная полка. Очевидно, владелец комнаты любит читать.
Несколько маленьких статуэток на полках, ветка какого-то растения в вазе. Обстановка лишена вычурности, зато в ней чувствуется уют.
Только тут я заметил на тумбочке возле кровати две тарелки с едой. Какое-то блюдо из золотистого риса и что-то, напоминающее пироги. Поначалу я полагал, будто от волнения не смогу есть, но внезапно обнаружил, что очень голоден. Еда оказалась вкусной, хотя и непривычной. В ней было довольно много специй, из-за чего сразу захотелось пить. Питьё здесь тоже было – прозрачно-зелёная жидкость с кисловатым вкусом. Мне в ней почудился лимон.
Усталость явно давала о себе знать. Хотелось лечь и уснуть. Но это чужая кровать, я не имею права занимать её. Наконец, совсем вымотавшись, я опустился на ковёр, прислонясь спиной к кровати. Я просто посижу, я не собираюсь спать... Скоро я начал дремотно клевать носом. Моя щека коснулась покрывала, веки отяжелели.
Сквозь сон я чувствовал прикосновения. Потом мне стало мягко и тепло. Я потянулся, ни о чём более не переживая.
Я приоткрыл глаза, спохватившись, что всё-таки уснул! Теперь я лежал на кровати, укрытый. Мой пиджак висел на спинке стула. Я приподнял голову, осматриваясь. Уже светало. За столом сидел Даккар и что-то писал. Скрипело перо. Я видел спину и широкие плечи сидящего. Иногда он чуть наклонял голову. Его волосы поблескивали антрацитом. Они красивыми волнами спадали назад и мягко завивались на шее. У него была стройная фигура и молодая осанка. Я наблюдал за ним, за его плавными, сильными движениями. Потом он обернулся и посмотрел на меня.
Даккар улыбнулся, встал и подошёл к кровати.
– Проснулись?
– Я занял Вашу кровать, простите.
– Во-первых, Вы её не заняли, а пытались спать сидя, пока я Вас не уложил. Во-вторых, я не против, чтобы Вы поспали здесь.
~~~
На следующий день мы вышли в путь. Поля вновь тянулись по бокам дороги, пыль поднималась вверх, забивалась в горло, вынуждая кашлять. Ветер налетал редко, небо стало белесоватым, словно потеряло от зноя всю свою синеву. Спали мы прямо в поле, воду и еду, захваченную из дома Лакшманом, делили на троих. Лакшман негромко мурлыкал какие-то свои песни. Даккар шёл молча, чуть прищурясь. Я старался не отставать от него, шагать так же быстро, как он.
В путь на сей раз выехали отрядом человек в десять. Я верхом сроду не уздил, потому сидел на одной лошади с Лакшманом, держась за его пояс. Дорога тянулась под копытами коня, клонило в сон. Я то и дело вскидывался, чтобы не задремать. Так мы ехали ещё с неделю. Останавливались на ночлег в поле, в селениях. Почти всегда к нам примыкали новые люди. Даккар ехал во главе отряда, зорко поглядывая по сторонам. Я любовался издалека его высокой статной фигурой, вьющимися на ветру волосами.
Поля постепенно оставались позади, кустарников и деревьев попадалось всё больше. Углубились в лес, стало сумрачно и сыро. Здесь попадалось много Баньяна или, по-иному, Бенгальского фикуса. В Индии это дерево считается священным и имеет необычную, как бы перевёрнутую форму.
Даккар сказал мне, указывая на заросли Баньяна:
– В «Бхагавад-гите» говорится: «Существует бессмертное дерево Баньян, корни которого растут вверх, а ветви вниз, а листья его – ведические гимны. Знающий это дерево познал Веды».
Если же рассматривать Баньян с точки зрения ботаники, то есть у него одна интересная особенность – новое дерево редко прорастает в почве. Чаще всего фикус начинает свою жизнь на другом дереве. Однако, он не паразит, никаких питательных вещество от носителя не получает.
Ветви задевали плечи. Солнце едва пробивалось сквозь густую листву. Впереди ехал проводник, указывая дорогу остальным. Из кустов вылетали птицы, потревоженные нами. Дорога шла всё выше и круче, мы, судя по всему, ехали в гору. Иногда в просветах между деревьями видны были расстилающиеся внизу гористые холмы, которые простирались далеко, сколько хватало взгляда, до самых облаков.
Вечером останавливались на привал. Разжигали костёр, варили пищу. Повстанцы беседовали на своём языке, а я в их разговорах участвовать не мог и оттого чувствовал себя чужим среди них. Даккар, впрочем, перебрасывался со мной парой фраз, видимо, для того, чтобы я не чувствовал себя одиноко.
Индийская ночь была полна странных звуков, криков птиц и утомительного треска сверчков. Кроны деревьев шумели от ветра, подобно морю. Искры от костра взвивались вверх, к аспидно-чёрному небу, в котором мерцали яркие звёзды. В ночи всё кто-то пищал, шевелился, казалось, что чьи-то цепкие коготки царапают стволы деревьев. С заходом солнца лес словно оживал, мелкие животные, спавшие днём, просыпались и выходили на поиски пищи.
Люди спали на циновках, пара человек стояли на посту, охраняя спящих. Паслись, хрустя травой, лошади. Лакшман безмятежно раскинулся рядом со мной. Его, кажется, ничто не тревожило: ни окружающие джунгли, ни загадочные звуки ночи, ни прохлада. Даккар сидел, прислонившись спиной к дереву, полуприкрыв глаза. Блики от огня скользили по его лицу, придавая ему что-то мистически-эфемерное. Я украдкой любовался, а затем дремал.
К концу второй недели пути отряд перешёл на “лесной рацион” питания. Стреляли фазанов, собирали ягоды каронды (бенгальской смородины), напоминающей по виду виноград и выкапывали коренья. Я даже сделал несколько зарисовок в свой блокнот. В этом блокноте уже было много рисунков: цветы, растения, деревья, птицы. Птиц было множество, но мы их не столько видели, сколько слышали. На заре они устраивали целые разноголосые концерты, встречая солнце. Мне удалось заметить нескольких небольших попугаев, сидящих на ветвях. Их оперение имело ярко-зелёный цвет, а в хвосте были даже голубые перья. За розовую полосу вокруг шеи их именуют “ожереловыми” попугаями.
Однажды, когда отряд проезжал мимо очередной группы деревьев, я успел заметить некое животное, которое быстро влезло по стволу вверх и скрылось в листве. Только мелькнул длинный хвост.
– Это белка, – пояснил Даккар, поймав мой взгляд, – Древесная белка Ратуфа. Она пуглива и сразу же прячется. Хотя посмотреть на неё было бы нелишним, ведь у неё очень красивая многоцветная окраска: чёрно-фиолетово-рыжая.
Более крупных зверей мы не встречали, что меня радовало. Попадись нам на пути тигр или слон, что бы мы делали?
Собирая отряды человек по десять, Даккар ходил с ними разведывать новые тропинки. Я просился с ними, Даккар с сомнением на меня поглядывал и брал с собой далеко не всегда. Именно поэтому такие экспедиции были для меня радостью, когда я имел возможность в них участвовать.
Во время одной из вылазок, идя по тропинке, я вдруг натолкнулся на шедшего впереди меня Лакшмана, который резко остановился. Замер и весь отряд. Я хотел спросить о причине остановки, но взглянул вперёд и вопрос так и не сорвался с моих губ. На расстоянии метров двадцати стоял леопард и, нагнув голову, смотрел на людей. Я отчётливо видел его пятнистую шкуру, торчащие усы и жёлтые небольшие глаза – настороженные и непроницаемые. Даккар что-то коротко сказал одному из повстанцев. Я застыл, время будто остановилось. Потом леопард медленно исчез в кустах. Шорох листьев постепенно затих. Только после этого я смог вздохнуть более-менее спокойно.
Когда у Даккара выдавалось свободное время, он водил меня по излучинам рек, заросших тростником, в котором прятались редкие птицы, резко выпархивая при появлении людей. На тихой воде укромных озёр, окружённых кустами, росли лотосы – розовые лепестки их нежно просвечивали. Задолго до рассвета, в глухой сонный час, над рекой стоял туман, скрывая воду и гася звуки. Туман был густой и непроглядный, как дым. От него на волосы и одежду оседали мельчайшие капельки воды.
Если же Даккар был занят, я бродил возле лагеря. Он строго приказал мне не отходить далеко, да я и сам бы не пошёл. Встреча с леопардом была свежа в моей памяти.
В мои обязанности входило набирать воду в реке, но даже туда Даккар соглашался отпускать меня только с кем-то из повстанцев. Такая опека с одной стороны радовала, но с другой и как-то обижала. Лакшман чаще всего ходил со мной по воду, насвистывая свои мотивы. Река текла, тихо журча на перекатах. Вода её была прозрачна, неглубока, под ней виднелись камешки и песок дна. Как-то мы видели на другом берегу лань, пришедшую на водопой. Она повела ухом, резко подняла красивую точёную голову, посмотрела на нас блестящими тёмными глазами и унеслась прочь, треща ветками. Вернувшись в лагерь, я по памяти зарисовал её. На песке по утрам мы замечали следы животных, приходивших сюда ночью. Я делал зарисовки в блокнот, собирал и сушил лекарственные травы.
Даккара я видел редко, и это не могло меня не огорчать. Всё же, исследования местной природы, хотя и увлекательные, не могли заменить общения с этим невероятным человеком. Мне нравилось слушать его рассказы, его негромкий бархатистый голос, придававший всему сказанному Даккаром какой-то новый смысл. Я полюбил его редкие, но такие искренние улыбки. Однажды мне посчастливилось встретить его вечером на реке, когда я бродил там в поисках образцов цветов, распускающихся к ночи.
Даккар стоял по колено в воде и купал коня, проводя ладонью по его гладкой, атласной шерсти. Конь чуть шевелил ушами, прикрывал глаза. Иногда начинал играть: фыркал, вздёргивал головой, пытался ухватить хозяина за плечо. Тот смеялся, отодвигал морду коня от себя, вполголоса увещевая его. Даккар был без кафтана и рубашки, капли воды блестели на плечах и спине. Я заворожённо разглядывал эту спину, тонкую талию, сильные руки. “Аполлон. Идеально сложен и просто великолепен.” – проносились в мыслях.
Даккар развернулся, увидел меня, заулыбался:
– Вы здесь. Идите же сюда.
Спустившись с берега, я ступил на песок возле воды.
– Искупаться не желаете? Вода тёплая.
Разувшись и закатав брюки, я шагнул в воду, которая и правда оказалась тёплой, по сравнению с вечерним воздухом.
Даккар, стоя неподалёку, пристально смотрел на меня. Я же старался не слишком его разглядывать, чувствуя в этом что-то неприличное. Но глаза мои сами собой приковывались к полуобнажённой фигуре рядом. Идеальная посадка головы, шея, разворот плеч – всё это странным образом будоражило, и я не мог сдержать волнения.
Отпустив коня пастись в прибрежной густой траве, Даккар устроился на берегу рядом со мной. Было тихо. Солнце скрылось за лес, только на небе осталось золотое сияние, подсвечивающее лёгкие облака. Воды реки темнели, становились непроницаемыми. Шуршали тростники, росшие неподалёку.
Приближался июль, а с ним и сезон дождей, которого я ещё не видел, но о котором рассказывали, как о стихийном бедствии, от которого можно укрыться лишь на возвышенностях. Мы и шли в горы. Дорога заметно уходила вверх, стали попадаться камни, валуны, водопады. Мне хотелось бы рассмотреть их получше, но Даккар отпускал меня туда неохотно и только с провожатым. Тот водопад, который открылся нам по пути, в высоту достигал метров пятнадцать, вода низвергалась вниз с грохотом, брызги под лучами солнца образовывали радуги. Даккар тоже полюбовался этим чудом природы вместе с нами, а потом сказал мне, что за водопадом есть пещера, куда можно зайти. Естественно, я немедленно начал просить позволения пойти в эту пещеру. Даккар согласился, и мы, пройдя по камням, зашли за струи воды, очутившись в гранитной нише. Здесь было полутемно, зыбкие блики от воды дрожали на стенах. Стена воды отделяла нас от окружающего мира. Мы постояли там вдвоём молча, слушая звон капель и струй, напоминающий музыку. Я поглядывал на Даккара, который задумался, опустив ресницы. О чём думал сейчас этот непостижимый человек, чья внешность поражала меня красотой и строгостью? Он взглянул на меня, улыбнулся уголком губ и сказал, что пора идти.
Мы поднялись уже высоко, и в отряде говорили, что опасаться половодья теперь не стоит. Река скрылась, попадались лишь небольшие ручьи. Сверху открывался прекрасный вид на джунгли, кроны деревьев и верхушки пальм представлялись маленькими, река казалась лишь ручейком. Вся местность была холмистой, и холмы эти тянулись далеко, вырисовываясь вдали синеватыми очертаниями. На многие мили простираются мангровые леса – загадочные заросли, из которых доносятся пронзительные крики птиц.
Наткнулись на заброшенный храм в лесу. Его каменистые своды были увиты тёмно-зелёным плющом и мягким мхом, который буквально врос в камни. А в этих глыбах можно было различить барельефы: фигуры людей, какие-то надписи. Я заметил несколько статуй, спокойных в своём вечном постоянстве. Когда они были созданы? Каменные люди – с прикрытыми большими глазами, округлыми бровями и строго сжатыми губами напоминали мне моих спутников – повстанцев и, конечно, Даккара.
Храм стал словно бы частью леса. Цветы росли возле него, птицы вили свои гнёзда в выемках древних стен. Отряд расположился на привал в тени развалин, я зарисовывал барельефы, полулёжа на траве.
За последний месяц я привык немного к кочевой жизни и уже не вздрагивал от каждого шороха джунглей. Меня всё больше привлекала постоянная перемена обстановки и повстанцы – суровые молчаливые люди, так много знающие о лесе и его жителях. Я мало общался с ними, так как не знал ни хинди, ни бенгальского языков, на которых они разговаривали. Некоторые из них, правда, понимали английский. Кажется, я не вызывал у этих людей отторжения, ибо повстанцы глядели на меня довольно милостиво.
Я несколько адаптировался и к прохладе ночей, стал более закалённым. Ладони сделались шероховатыми, волосы отросли и выцвели на солнце, лицо и шея покрылись загаром.
Лакшман научил меня разводить костёр и печь на огне дичь и рыбу. Рыбу мы с этим же Лакшманом ловили, ставя сети поперёк ручьёв. Даккар сказал, что порох надо беречь, потому и птиц Лакшман приспособился ловить в силки, сплетённые из ниток.
Даккар иногда рассказывал о себе. Я знал, что он родом из Бунделькханда, древнего города. Сам я, не колеблясь, признавал его как человека благородного происхождения. Иначе и быть не могло: его знания, особенно в языках, могли быть получены лишь индийцем из высшей касты. И повстанцы, я заметил, обращались с Даккаром крайне почтительно, как с тем, кто стоит гораздо выше их. Даккар же это принимал, как должное, хотя никогда не вёл себя высокомерно и не злоупотреблял своей властью, со всеми обращаясь одинаково просто.
Однажды утром Даккар подозвал меня и указал вдаль:
– Посмотрите.
Там из за холмов виднелись тучи, постепенно собирающиеся вместе, в одну сплошную массу.
– Будет дождь, – произнёс Даккар. – Ведь уже июль. Сезон дождей.
Солнце скрылось за густыми облаками, жара спала. Стало туманно и влажно. Ближе к полудню на землю упали первые капли. Вскоре моросящий дождь превратился в ливень. Вокруг только и слышно было, как капли шлёпаются на листья. Всё растения словно воспряли от живительного дождя. Одуряющий зной закончился наконец, и это не могло не радовать.
Лакшман и другие молодые парни из отряда бегали под дождём, как дети, и мне хотелось побегать с ними тоже. Удерживало меня лишь стеснение и мысль о том, что подумает Даккар. Но тот усмехался, наблюдая за молодыми, и только сказал им несколько фраз.
Он сам подставил лицо дождю, проводя ладонями по лбу, щекам – умываясь. Капли дрожали на его длинных ресницах, скатывались по шее за ворот.
– Здесь сильных ливней не будет, – говорил позже Даккар, – Все тучи уйдут туда, в долину.
Действительно, в последующие за тем дни тучи сгустились над джунглями, и вдали уж ничего не было видно за пеленой дождя.
Дождь шёл и шёл, тучи ползли оттуда, из за горного хребта. В низинах стоял сырой туман. Однажды я услышал издали монотонный гул.
– Это река, – пояснил Даккар, – От дождей разлилась, вот и шумит. Сейчас там уже наверное всё затопило.
Он с тревогой смотрел вниз, щурясь, прислушивался к беспокойному гулу вод. Я представлял залитые водой поля, пожелтевшую от ила и песка реку, смывающую берега. И понимал тревогу Даккара – тревогу за людей, оставшихся там, в долине.