В тихий ночной час вахтенный матрос закричал испуганно и удивлённо. Все выбежали на палубу, не понимая, что случилось. Там, в тёмной воде, виднелся огромный светящийся объект. Все уже отлично знали, что означает его появление. Он, и правда, напоминал кита. Но он не являлся живым существом. Не был созданием морским. Он был совершенной подводной лодкой. Опасным орудием мести. Знали, что атаковать его бессмысленно. Ядра будут отскакивать от металлической обшивки корпуса. Матросы, сгрудившись по бортам, смотрели, как зачарованные. Субмарина медленно поднялась на поверхность. Видели – на палубе появился человек. Стоял неподвижно и смотрел. Кругом настала такая тишина, что слышен был каждый вздох волны. Из толпы протолкался к борту какой-то человек в штатском. Он жадно смотрел на синее свечение. Матросы в спешке отстраняли его, но он был упорен. Он бросился к капитану и стал что-то горячо говорить ему. Капитан сначала было отмахнулся. Потом изумлённо посмотрел на человека. Покачал головой и обернулся к помощнику. Тогда человек решительно подошёл к борту и перемахнул через него. В общей суете это заметили, лишь услышав всплеск воды. Вслед за ним раздался второй – ещё кто-то сиганул в море. Сначала думали – кто-то из матросов – спасать. Двое плыли по направлению к светящемуся объекту. На палубе субмарины появились люди. Те двое поднялись на борт. Субмарина погрузилась, свет рассеялся по воде, начал удаляться. Все разом заговорили.
– Капитан, что это было?
– Я сам ничего не понимаю. Он, этот профессор, подошёл ко мне и просил, чтобы на воду спустили шлюпку. Собирался плыть к этому подводному кораблю. Я, разумеется, отказал. Но кто же мог предположить, что он кинется в море! Он говорил какой-то вздор. Уверял, что капитан этой субмарины не причинит нам вреда. Что ему нужен он.
***
– Ну, вы даёте, господа. – капитан явно был изумлён.
Он тут же позвал матроса и что-то ему сказал.
– Следуйте за ним. Вам выдадут сухую одежду.
После прыжка с корабля в море мы все были мокрые до нитки. К счастью, вода оказалась не очень холодная. Я дрожал скорее от волнения, чем от холода.
Матрос привёл нас в уже знакомую каюту, и воспоминания нахлынули на меня. Нам выдали по ночной рубашке, так как всё равно больше ничего не оставалось, как спать. Время было позднее. Консель почти сразу же и заснул, свернувшись клубком под одеялом. Мне не спалось. Все события моего “побега” стояли перед глазами. Я сидел в каюте, когда с палубы раздались крики. Словно что-то ударило мне в грудь, когда я услышал их. Я выбежал на палубу и увидел то, чего ждал: синий свет под волнами. Всё повторялось. Я стал просить капитана спустить шлюпку. Он отказал. Что ж, буду действовать иначе. Я просто прыгнул в воду. Брызги взметнулись перед глазами. Вода на миг обожгла холодом. Я забарахтался, слыша, как рядом так же барахтается ещё кто-то.
– Консель!
– Куда господин профессор – туда и я!
– Ты же не умеешь плавать!
– Ничего, как-нибудь…
С палубы нам уже тянули руки матросы. Нас вытащили и привели внутрь Наутилуса. Электрический свет и тепло подействовали на нас благотворно. Капитан вышел нам навстречу. При виде его я невольно выпрямился. Капитан оглядел нас. Я стоял перед ним – мокрый, дрожащий, счастливый.
И вот мы здесь. Завернувшись в одеяло, я сидел на постели. Не сердится ли на меня капитан? Но он же сам приплыл к кораблю. Неужели это просто совпадение? Но с неделю назад, давая интервью, я обмолвился о том, что собираюсь предпринять очередную экспедицию. Я мысленно надеялся, что эта информация будет прочтена тем, на кого она рассчитана. Дверь приоткрылась.
– Профессор, не спите?
– Нет, капитан…
Он тихо подошёл и остановился возле кровати.
– Пойдёмте со мной.
Я охотно пошёл следом за ним. Прямо в одеяле. Наверное, смотрелся я нелепо, но мне было неважно это. Капитан привёл меня в свою каюту, усадил на кровать. Я сидел, кутаясь в одеяло, а капитан стоял передо мной. В своих неизменных ботфортах, в кожаных штанах, опоясанный кушаком, в рубашке, ворот которой был слегка распахнут.
– Неужели Вы настолько хотели вернуться, что даже перспектива утонуть Вас не испугала? – спросил капитан, глядя на меня с каким-то растерянным удивлением.
– Если я правильно истолковал Ваше появление перед кораблём, капитан, то оно означало, что я должен сделать выбор: остаться на борту или вернуться. Как видите, я выбор сделал.
– Ну, признаться, я никак не ждал, что Вы броситесь в воду, профессор.
– Я и сам этого не ожидал от себя.
– Значит, действовали под влиянием минуты. А не пожалеете потом о своём решении?
– Вы не правы, капитан, говоря, что я действовал спонтанно. У меня было много времени, чтобы всё обдумать. Полгода с момента нашего побега.
Капитан прошёлся по каюте, остановился у стены спиной ко мне.
– И Вы решили вернуться, даже несмотря на то, что я сделал?
– Я не знаю всех подробностей Вашей жизни, но осмелюсь предположить, что Вы не собираетесь повторять то, что совершили тогда. Вы мстили одному конкретному врагу и теперь эта месть завершена.
– Но ведь Вы же не знаете… Впрочем, постойте. Ну, да, конечно, – сказал капитан не столько мне, сколько своим мыслям, – Вы ведь читали газеты. – полуутвердительно заметил он, – А тогда в них только и писали, что о потоплении.
– Да, капитан. – тихо ответил я.
– Вы готовы вернуться ради чудес моря, профессор?
– Не только ради них, капитан, и Вы это знаете. – ответил я.
***
– Что его побудило сделать это? Неужели он пожертвовал собой ради экипажа корабля, бросившись в море и вернувшись на Наутилус, чтобы тот не потопил фрегат? Ведь профессор говорил, что капитану Наутилуса нужен он.
– Не думаю, что это была жертва с его стороны. Мне кажется, профессор сам не прочь был сбежать с земли на борт Наутилуса.
– Значит, он недаром всегда отзывался о капитане с таким восторгом…
– Он поддерживает и будет поддерживать его во всём.
– Но тот фрегат…
– По всей видимости, фрегат он ему тоже простил. Вернувшись на сушу, профессор узнал о том, какой именно корабль был потоплен. И, вероятно, сделал для себя кое-какие выводы.
– Но ведь профессор – миролюбивый человек, как же он мог простить потопление фрегата?
– В одном из своих интервью профессор сказал про капитана следующее: “В его душе есть и человечность, и доброта. А если он иногда становился жестоким, то история, наверное, рассудит капитана и его врагов.” И, беседуя с ним, я видел, как сияли его глаза, когда он говорил о капитане.
***
Теперь всё здесь кажется чужим.
Многие заметили, что после возвращения я стал нелюдимым, замкнутым. Это так. После всего, что я видел и испытал, обычная жизнь претит мне. Мне скучно с прежними знакомыми. Они вскоре догадались, что я терплю их лишь из вежливости, и сами постепенно перестали общаться со мной. Мне немного стыдно перед ними, но я рад, что меня оставили в покое. Работу свою я по-прежнему крепко люблю, посвящая ей всё время. Она – моя отдушина, моя единственная радость. Приходя по утрам в университет, расставляя на столе приборы, протирая пробирки и колбы, я чувствую себя счастливейшим из людей. Первый луч солнца, пробиваясь в щель между штор, оранжевой полосой падает на пол. Золотятся корешки книг и образцы кораллов за стеклом. Лабораторные растения подставляют листья живительному свету, греясь после долгой ночи.
Пока я здесь один. Никто из коллег ещё не пришёл. Мои шаги эхом отдаются в пустом помещении. Я хожу, открываю кабинеты, готовлю всё к работе и наслаждаюсь тишиной.
Работаю я весь день, домой возвращаюсь уже в сумерках. Поужинав, снова сижу за книгами, и засыпаю лишь поздним вечером, иногда даже прямо за столом. Меня нисколько не тяготит такая жизнь, я сам выбрал её.
Правда, есть ещё причина, по которой я стараюсь не давать себе ни одной свободной минуты. Я не хочу воспоминаний. А они непременно станут посещать меня, если моя голова не будет занята ничем иным. И всё-таки, несмотря на все мои ухищрения, мысли о прошедшем преследуют меня. Глубоко запрятанные в памяти, подобно затонувшей Атлантиде, они, тем не менее, дают о себе знать. Особенно по-ночам, когда я не могу сопротивляться этим бесконечно заманчивым воспоминаниям.
И вот я лежу без сна, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. Воскрешаю в памяти прекрасные ландшафты подводного мира... Миллиарды рыб всевозможных видов и окрасов, от многообразия которых пестрит в глазах. Ослепительно сверкающие айсберги полярных вод, чёрный флаг с золотой «N», развевающийся над белым безмолвием. Жемчужные россыпи и сокровища затонувших кораблей, тускло мерцающее в синей полутьме. Тропические острова, не тронутые цивилизацией, затерянные среди бескрайнего океана. Стаи чаек и альбатросов, оглашающих воздух своим криком, кружа над гранитными скалами.
Вспоминая засушенные кораллы у нас в лаборатории, я понимаю, что им не сравниться с теми, которые я видел на «экскурсиях» в подводный мир. Те были живыми, радующими взгляд, поражающими яркостью красок.
Кроме того, как можно забыть «Наутилус» – это чудо техники! Нет, положительно, нужно быть гением, чтобы создать такой совершенный корабль! Ещё долго не найдётся судна, способного сравниться с ним хоть в одной из характеристик. Прочная металлическая обшивка, способная выдержать давление тонн воды; огромный иллюминатор салона; мощный прожектор, пронзающий своим лучом тёмноту глубин; библиотека, содержащая в себе двенадцать тысяч томов; коллекции морских чудес в витринах... Много, много всего! Но главное чудо, главная тайна «Наутилуса» – несомненно, его капитан! Человек, так поразивший меня с первой же встречи. Очаровавший в полном смысле слова.
Острый ум, редкая красота, благородство – всё это не могло не покорить меня. Я с жадностью слушал его рассказы, я скучал, когда он долго не появлялся... Мы проводили часы в лаборатории, ставя всевозможные опыты или спускались под воду. Вечерами капитан играл на органе, а я, застыв в дверном проёме, заворожённо слушал.
Наши руки случайно соприкасались, и я чувствовал трепет... Он дружески гладил меня по плечу, и я замирал. Тогда, в Атлантиде мы были вдвоём, и я не в силах передать чувства, охватившего меня. Как я жалел тогда, что под водой мы не можем говорить! Как я хотел понять мысли капитана, разделить их с ним! О том, чтобы раскрыть тайну этой невероятной личности, я не смел и мечтать. Капитан ревностно охранял свои секреты. Мне кажется, лишь через музыку можно было хоть немного понять, о чём он думает. Орган был послушен воле музыканта, в его мелодиях чувствовались то печаль, то слёзы, то дерзкий вызов всему миру... А иногда мне казалось, что музыка говорит со мной, словно капитан продолжал прерванную беседу…