Я про отношеньки мужиков пана Станислава могу уже диссертацию писать, честное пионерское. Эти стальные люди с зефирками внутри, божечки...
Глоток свежей воды просто, янимагу.
Между миром, который отпустил в систему Фомальгаут главного героя, и реальностью, с которой ему предстоит столкнуться при возвращении, не просто прошло около 130 лет. Разорваны всякие естественные связи. Новая социальная реальность является следствием
бетризации - биохимической процедуры, которой подвергаются все новорожденные. Процедура приводит к избавлению от всех агрессивных порывов, даже о самой мысли от применения насилия и жестокости. Ну и там такое странное общество получается, брр.
Герой (вместе с выжившими членами экспедиции) вернулся настоящим, не бетризированным, и охуевает от того, что вокруг происходит
Любименькое - это настоящие мужские диалоги. Реакции, вкусные и понятные.
Когда они обсуждают теорию Старка:
— Ол, не морочь мне голову. Мы были там вместе, и ты прекрасно знаешь, что они делали; ну, чего ты так смотришь? А что мы привезли? Четыре воза разных анализов: спектральных, таких, сяких, пробы минералов, потом еще ту живую метаплазму, или как там называется эта пакость с беты Арктура. Нормерс проверил свою теорию гравитационно-магнитных завихрений, и еще оказалось, что на планетах типа С Меоли могут существовать силиконовые тетраплоиды, а на том спутнике, где чуть не погиб Ардер, нет ничего, кроме паршивой лавы и пузырей размером с небоскреб. И для того чтобы убедиться, что эта лава застывает такими громадными, идиотскими пузырями, мы бросили псу под хвост десять лет и вернулись сюда, чтоб стать посмешищами, чудовищами из паноптикума; так на кой черт мы туда лезли? Можешь ты мне сказать? Зачем это нам было нужно?..
— Потише, — оборвал он.
Я разозлился. И он разозлился. Глаза у него сузились. Я подумал, что мы, чего доброго, подеремся, и у меня начали подергиваться губы. И тогда он вдруг улыбнулся.
— Ты старый конь, — сказал он. — Ты умеешь довести человека до бешенства.— И потом, откровенно говоря, я никогда не думал… считал себя спокойной, тихой заводью.
— Действительно! Жаль, я не сфотографировал тебя, когда ты вылезал из той дыры на Керенее. Тогда бы ты увидел тихую заводь! Я думал, что…
— Оставим в покое Керенею, ее пещеры и все прочее, — предложил я. Знаешь, Олаф, прежде чем приехать сюда, я был у одного доктора. Очень симпатичный старик. Ему перевалило за восемьдесят, но…
— Такова наша судьба, — спокойно заметил Олаф, выпуская изо рта дым и глядя, как он расплывается над султанами бледно-лиловых цветов, похожих на разросшиеся гиацинты. — Лучше всего мы чувствуем себя среди этаких древнющих стариканов. С та-акой вот бородищей. Когда я об этом думаю, меня просто трясет. Знаешь что? Давай купим себе несколько кур, будем им головы сворачивать.
— Перестань дурить. А когда Олаф говорит, как ревновал Ардера, господи, песня. Никаких истерик, просто концентрат. Вакуумная камера.
— Да, это было невыносимо и великолепно. Ну, признайся. Скажи сам, впрочем, что тебе говорить? Когда ты вылез из той дыры на Ке…
— Оставь, наконец, в покое эту дыру!
— Не оставлю. Не оставлю, потому что только тогда я понял, каков ты. В то время мы еще не очень хорошо знали друг друга. Когда Гимма сказал мне, что Ардер летит с тобой, я подумал, что… ну, в общем не знаю! Я подошел к Ардеру, но смолчал. Он, конечно, сразу почувствовал. “Олаф, — сказал он, — не злись. Ты мой лучший друг, но сейчас я лечу с ним, а не с тобой, потому что…” Знаешь, как он сказал?
— Нет, — сказал я. К горлу подкатил комок.
— “Потому что только он один спустился в “дыру”. Он один. Никто не верил, что туда можно спуститься. Он сам не верил”.
Что еще люблю у Лема: телесность и реакции на нее.
— Нет, доктор. Это все те же два g, я вам говорил. Семь лет. Семь лет двойного ускорения. Конечно, все мускулы должны были увеличиться, брюшные, дыхательные, я знаю, как выглядит моя шея. Но иначе я бы задохнулся, как мышь. Мускулы работали, даже во время гибернации. Все весило в два раза больше. Это все поэтому.
М-да. Я мог испугать кого угодно. Я и не подозревал, что выгляжу как ярмарочный силач. Бугры мускулов, торс, я весь был какой-то бугристый. Когда я поднял руку, грудная мышца напряглась, и в ней раскрылся глубокий шрам шириной в ладонь. Я попытался разглядеть тот второй, что был возле лопатки — если б осколок прошел на три сантиметра левее, он раздробил бы мне позвоночник. Я стукнул себя по животу, твердому, как доска.
— Ты, скотина, — шепнул я в зеркало. Сцена со складом готовых к переплавке роботов - сильнее и пронзительнее, чем все сцены с главной дурой романа. К тому же, тема эта - из "Молота", люблю находить у Лема повторяющиеся темы, ситуации.
Электронные читалки и аудиокнижки. 1960-й год:
Увы! Уже нельзя было рыскать по полкам, взвешивать в руке тома, ощущать их многообещающую тяжесть. Книжный магазин напоминал скорее лабораторию электроники. Книги кристаллики с запечатленной в них информацией. Читали их с помощью оптона. Оптон напоминал настоящую книгу только с одной-единственной страницей между обложками. От каждого прикосновения на ней появлялась следующая страница текста. Но оптоны употреблялись редко, как сообщил мне продавец-робот. Люди предпочитали лектоны — те читали вслух, их можно было отрегулировать на любой тембр голоса, произвольный темп и модуляцию. Только научные труды очень узкой специализации еще печатали на пластике, имитирующем бумагу. Так что все мои покупки, хотя их было чуть ли не триста названий, уместились в одном кармане. Горсточка кристаллических зерен — так это выглядело.Любовная линия просто, бля, мимо. Вообще. Эл потерял все свое очарование, когда впал в истерическую любовь за одну секунду. Понятно, что его "страсть" к Эри — это не романтическое чувство, а экзистенциальный кризис, облеченный в форму, которую он еще понимает из своего прошлого. Он цепляется за знакомый паттерн ("мужчина-женщина"), потому что все остальные ориентиры рухнули. Его метания, истерика, суицидальные порывы — это не про любовь, это про травму культурного шока, замаскированную под романтику.
У героини удивительно мало собственной фактуры. Она скорее символ, картонная вывеска. Она настолько тупая, что бесит. И во внезапную любовь к этой тупой идиотке совершенно не верится. Скорее, я поверила бы в роман Эла
с Олафом с той актрисой - у нее хотя бы амбиции, красота, движуха, любовь к себе, она живая. Эри просто бесконечно тупа.
Впрочем женщины вообще автору не удавались.
У пана Станислава самые убедительные отношения возникают не между мужчиной и женщиной, а между людьми, которых связывает общее дело, общая опасность или общая тайна. Профессиональное братство, товарищество, взаимную ответственность. МУЖСКИЕ ОТНОШЕНЬКИ.
— Конь… конь несчастный… у тебя слишком много этого добра, ясно?
— Какого еще добра?
— Чувства ответственности. Во всем надо знать меру. "Возвращение со звезд" я читала в ранней юности и, ололо, как порой страшно различается восприятие одних и тех же книг в 16 и в 46.
Перечитала неожиданно с огромным удовольствием. Все как люблю: медленно, вдумчиво. Лема не глотают, и я щитаю, это чудесно - отсеиваются те, кто читает не мозгами.
Открыла потом Стоффа "Диалог интерпретаций", как раз про "Возвращение", познавательно.
Даже купила себе чай "Книжная полка", там "книжки" с цитатами (и эти книжечки можно использовать как закладку) и чай. Мне в двух наборах попались Дик и Стругацкие, Гагарин и Леонов, Азимов и Булычев, Беляев и Хайнлайн, и еще там много всего до кучи, все лето чаевничать можно))