Похоже, фанфик...

Мягкий, почти отеческий басок Сайласа чрезвычайно раздражал пианистку, вынуждал вскакивать, заламывая руки, и мерить зал испуганными шагами.
– Идиот! Мужлан! Да что ты понимаешь в музыке!
Она сыпала обвинениями, в которых не было и малой доли правды, но Клаудиа была слишком надменна и эгоистична, чтобы признать этого странного великана музыкальным гуру с идеальным слухом.
– Убирайся в свой вонючий лес!
Неприкрытое хамство взлетело к потолочным, покрытым сусальным золотом розам, оно ещё не успело отразиться эхом и вернуться обратно, скользнув в ушные раковины, как сильные руки подняли Клаудию за тонкую девичью талию и отнесли обратно к роялю и аккуратно усадили ставшее податливым тело на круглый вращающийся табурет.
– Играй, или я тебя вызову.
Она заиграла, и это были самые правильные ноты великой драматики Шопена. Закончив вальс ми минор, пианистка подняла испуганные глаза на Сайласа, тот одобрительно хмыкнул, и Клаудиа было подумала, что обошлось.

Не тут-то было.
Через две недели великан, облачённый в блестящий смокинг, явился в гримерную с дорогим букетом и коротко приказал:
– Собирайся.
Безапелляционность, которую уловил во всё том же мягком, почти ласковом баске тонкий слух музыканта, убедил Клаудию подчиниться.

Они ехали долго, в основном на поездах, хотя и в дорогом уютном купе. Сайлас не отвечал ни на один её вопрос, но смотрел каждый раз так, что Клаудиа сразу замолкала. Иногда, правда, он доставал из потрепанного холщового мешка вырезанную из дерева кривую дудочку и играл незнакомую мелодию, и тогда воздух в купе ходил волнами нервной зависти: музыка грубого великана была идеальной.

Они покинули поезд ночью, выйдя на безымянной станции.
– Где мы? – спросила сонная и вымотанная неизвестностью Клаудиа.
– В лесу.
– И зачем ты привёз меня сюда?
– Ты посмела оскорбить мой лес. Будешь отрабатывать свой грех.
– И как долго?
– Пока лес тебя не простит.
Клаудиа закусила губу, понимая, что спорить бессмысленно: телефон в этой глуши отказывался ловить сигнал, и оставалось только гадать, что подумали продюсер или ассистентка, обнаружив в гримерке лишь увядающие цветы вместо капризной звезды. Она спряталась за широкую спину Сайласа, пытаясь укрыться от злого весеннего ветра, и последовала за ним, не проронив ни звука.

Потом она очень скоро потеряла счёт дням. В старой охотничьей хижине, в которой они поселились, Клаудиа научилась разводить огонь в очаге и готовить густые, вкусно пахнущие супы. Сайлас показал, как колоть дрова и откуда носить воду. Почти каждый день он водил её в лес, чтобы показать его силу.
«Вот это растение опасно даже для Бессмертных: убивает быстро и долго не возвращает к жизни. Я знал одного, он любил составлять из него букеты и дарить неопытным в нашем деле девушкам. Головы добывал, особо не утруждаясь».
«А вот эта трава хороша в чаях. Успокаивает нервы и избавляет от плохих снов. Я тебе заварю её вечером, будешь пить».
«Если жир этого животного добавлять в блюда, усталость пройдёт быстрее. Не думай, что Бессмертные не истощаются. Даже наши силы могут иссякнуть, особенно если не щадить себя».

Однажды поздно вечером, когда они поужинали и легли спать, разразилась гроза. Молнии колошматили лес и злобно сверкали в окнах. Клаудиа испугалась. Она закричала и бросилась к Сайласу, нырнув к нему под одеяло. Великан обнял её, прижал к себе и стал гладить по спине, успокаивая. Это помогло: бойкая девичья кровь стала течь в жилах ровнее, и сердце уже не угрожало разнести рёберную клетку… но вскоре Клаудиа испугалась ещё больше.
«Сейчас это случится».
Она упёрла острые кулачки в грудь Сайласу и закрыла глаза.
«Как будто это поможет».
Но великан просто лёг на спину и сказал:
– Даже если бы ты хотела, я не взял бы тебя. Я люблю другую. Давай спи уже.
И Клаудиа уснула рядом, и проспала до самого утра, пока её не разбудили: их скромное хозяйство требовало к себе внимания.

В один из августовских дней Сайлас застал Клаудию за странным занятием. На примятой траве она разложила полоски бересты и рядом с ними – чёрные колышки. Клаудиа беззвучно играла на своём лесном рояле и никого больше не замечала. Сайлас тогда ничего ей не сказал, но через неделю вдруг объявил:
– Лес тебя простил. Ты можешь уйти. И вот ещё что… – он в этот момент стоял у сосны с топором, и Клаудиа, не давая ему договорить, опустилась перед Сайласом на колени, взяла его большую грубую ладонь и поцеловала, – … запомни, девочка: если Всадник тебе помогает, научись принимать помощь. Иначе следующего раза для тебя не будет.

А ещё через месяц она уже выступала в Карнеги-холле. Критики роняли на блестящий паркет сладкие слюни, продюсер лихорадочно искал в плотном графике даты для пары-тройки дополнительных концертов, а в зале сидел и наслаждался музыкой большой человек. Галстук-бабочка сдавливал его шею, да и смокинг был слегка тесноват, но это были сущие мелочи, потому что по залу струился, разбиваясь на идеальные молекулы, этюд cis-moll No. 4 Фредерика Шопена.


КОГДА ВСАДНИКУ ГОВОРЯТ «НЕТ»: МИТОС

Каспиан бросает на сковородку розмарин и переворачивает стейк.
– Три минуты – и я угощу тебя лучшим мясом в этом городе, – обещает он Кроносу.
– Когда ты последний раз видел Митоса? – спрашивает тот, и Каспиан отмечает, что его брат противоестественно молчалив и задумчив. Но Каспиан слишком хорошо его знает, чтобы дать себя обмануть: на самом деле, Кронос, сидящий на высоком барном табурете, специально принесённым для него из зала на кухню ресторана, состоит только из предвкушения, кипящего в венах адреналина, электрического тока и подрагивающих в ожидании неведомой развязки пальцев.
– Даже не знаю, что тебе сказать…
Каспиан перекладывает стейк со сковороды на деревянную доску – перед подачей мясу нужно отдохнуть.
– Ну, он звонил мне вчера. Связь оставляла желать лучшего, но если наш хитрый брат думает, что я купился на его пляжный хромакей, то он ошибается. Хотя… – Каспиан, сам себя поймавший на противоречии, улыбается, – … не припомню, чтобы Митос ошибался.
– Ну и где он?
– Митос на Бора-Бора, – Каспиан сдабривает салат своим авторским соусом и подаёт стейк Кроносу. – Угощайся.

***
Митос приподнимает брови – высшее проявление изумления, доступное ему, хотя в новостных пабликах нет ничего, что могло бы вызвать такую реакцию.
«На скамье подсудимых – военные преступники, повинные в разжигании одной из самых жестоких войн двадцать первого века», – читает он кричащий заголовок и хмыкает.
«Я бы не доверял современному европейскому правосудию: оно слишком гуманно и непременно придумает, как простить ещё одного фашиста. Но я, к счастью, родился задолго до эпохи человеколюбия».

Митос ловит итальянскую шляпку с сомнительным декором из крупинок белого пляжного песка, сорванную морским бризом с головы хрупкой блондинки, и спешит вернуть её хозяйке.
– Ой, спасибо, вы спасли мою шляпку. Я просто обязана рассказать о вашем героическом поступке мужу.
– Мужу? – как будто несколько разочарованно переспрашивает Митос.
Женщина сразу понимает, куда клонит спаситель пляжного аксессуара.
– Ага, я здесь не одна, – то ли оправдывается, то ли хвастается она. – Вы такой ловкий и сильный...
– Да, – немедленно соглашается Митос. – Я ловок, словно паук.
Его голос бархатный, обволакивающий; он настоящий облигатный хищник, но блондинка этого не знает – пока.
– Давайте я познакомлю вас с мужем. Дима, иди сюда.
Тоже блондин, явно старше супруги, спешит к ним. Его взгляд напряжён и недоверчив.
«Как у офицера русской армии, проигравшей последнее сражение коммунистам», – Митос вспоминает описание Дмитрия, предложенное интернет-источниками и, как оказалось, весьма для него уместное.
Мужчины жмут руки, и Митос представляется:
– Адам Пирсон, врач.
– Вы стоматолог? – встревает блондинка, но Митос лишь улыбается уголками губ: – Стоматологом я тоже могу быть, но не сегодня.
Странное уточнение неожиданно снимает пусть и лёгкую, но напряжённость.
– Будем знакомы. Меня зовут Дмитрий, я бизнесмен. Моё имя не слишком сложно для произношения? – чуть высокомерно уточняет мужчина.
– Нисколько, но хорошо, что вы не из Монголии, – шутит Митос, и его шутка нравится обоим супругам.
– Кажется, вы оказали моей жене неоценимую услугу – спасли нечто для неё особо ценное, – претенциозно подмечает Дмитрий, явно не собираясь расставаться с привычкой высмеивать всех и вся. – В таком случае, чувствую себя обязанным и приглашаю вас на ужин.

Ужин начинается и заканчивается, и в его финале Татьяна (так зовут блондинку) носком туфли недвусмысленно касается лодыжки Митоса и ведёт по его ноге вверх.
– Мне нужно припудрить носик, – объявляет она мужчинам и упархивает в сторону санитарных комнат.

Митос следует за ней и предсказуемо находит её в тесной кабинке туалета.
– А как же муж?
Всю глубину идеальной бессмысленности этого вопроса молча демонстрирует Татьяна, опускаясь перед ним на колени. Её ладони, унизанные сверкающими в ласковом полумраке перстнями проскальзывают под белоснежную рубашку на живот Митоса, плоский и твёрдый; трогают пупок, грубоватые волоски, дорожкой спускающиеся за пояс брюк.
– Муж объелся груш. Я никогда его не любила.
Татьяна облизывает губы в предвкушении и расстёгивает пуговицу на брюках.
– Ты была с ним из-за его денег?
Она настырно тянет слайдер молнии вниз, но Митос перехватывает её руку.
– Ответь.
– Да! – выкрикивает Татьяна.
– То есть, он тебя купил?
– Да.
– За деньги можно купить только шлюху.
Татьяна ёрзает, ей не терпится приступить к тому, ради чего она устроила всё это маленькое пляжное шоу.
Но она не знает, что на этот раз её выбор любовника самый неудачный из всех возможных.
– Да называй меня, как хочешь, только позволь дотрону…
Митос не даёт ей договорить и хлёстко бьёт Татьяну по лицу.
– Если ты шлюха, значит, я поступлю с тобой, как со шлюхой.
Её большие голубые глаза наполняются слезами и страхом, что вызывает у Митоса лишь глухой смех.
– Считай, что тебе повезло: ты мне не нужна – в отличие от твоего мужа.

Митос некоторое время совершенно спокойно наблюдает за тем, как в сток туалетной раковины струится розовая вода. Он стряхивает ладони и возвращается в зал ресторана.

– Дмитрий, скорее, кажется, с вашей женой случилось несчастье!
– Что такое?
Мужчина вскакивает из-за стола и следует за Митосом.

Они оказываются на крутой гостиничной лестнице.
– Дмитрий, вы любите незрелые персики?
– А? Что? Какие ещё персики?
– Вы всё верно услышали. Незрелые.
– Что за чушь. Разумеется, нет. Где Татьяна? Что вы с ней сделали?
Дмитрий пытается разглядеть правду в пустых, будто окна заброшенного дома, глазах Митоса, но там нет ни жизни, ни даже воспоминания о ней.
И он вдруг прозревает, понимая, кто его собеседник.
Дмитрий едва разлепляет губы, но пытается говорить привычно для себя, спокойно и буднично.
– Я заплачу больше.
Митос усмехается.
– Твоё предложение бессмысленно. Ты только что посмел сказать Всаднику «нет», а такое не прощается.

Митос возвращается к себе в арендованное бунгало. За его спиной шум и паника, идущая навстречу перевозбуждённая публика пытается выяснить у него, что случилось. Он пожимает плечами и отвечает, что, кажется, какой-то русский турист выпил лишнего, упал с лестницы и сломал шею. Несчастный случай, не более того. С этими пьяными русскими чего только не приключается на островах.

В бунгало, приняв душ, Митос смотрит пропущенные звонки в телефоне, последние три от Каспиана. Брату он перезванивает сразу.
– Касп, что случилось?
– Тебя искал Кронос, причём настойчиво. Мне пришлось сказать, что ты на Бора-Бора.
– Ну вот. Отлично же.
– Может, и отлично, но меня бы насторожило такое внимание со стороны Кроноса.
– Скажи ему, что я тоже соскучился. Я скоро вернусь, пусть без меня не грустит.
– Я не стану передавать ему это. Не хочу, чтобы Кронос выпустил мне кишки.
– Ну как знаешь, а я бы передал. В последнее время Кронос стал слишком лайтовым. Он будто банановый раф на миндальном молоке, но мы то все знаем и любим эспрессо.
– Вижу, тебе там весело. Хорошо, твоя взяла: я всё так и передам, слово в слово. Продолжай развлекаться, Смерть.

Выключив телефон, Митос открывает электронную записную книжку и удаляет из неё одно из имён. В его списке остаются всего две фамилии.
«Каспиан, брат, ты даже не представляешь, насколько ты прав. Я Смерть, и я недурственно развлекаясь, о да».


КОГДА ВСАДНИКУ ГОВОРЯТ «НЕТ»: КРОНОС

Карминная помада Кассандры равносильна пуле в Glock’е Митоса: даже самый хитроумный прорицатель не может предсказать, какой финал распишет их непредсказуемость.
Безопаснее лишний раз не приближаться и даже не смотреть в ту сторону.
Но Кассандре всё равно, её алый – цвет ближнего боя, верный тон открытой раны, которая болит и кровоточит не одно столетие.
– Что тебе нужно, Кронос?
Трассирующая очередь его поцелуев спускается ниже, Кассандра дрожит, едва удерживая стон между губ, словно дольку пикантного, чуть приторного танжело.
– Мне нужна ты.
– Зачем?
Ей никогда не нравилось заниматься любовью с Кроносом. В нём всегда чувствовалась отчуждённость, больше свойственная машине, нежели человеку, и каждый раз Кассандра внушала себе, что видит в голове любовника лишь вытравленные схемы, выполняющие внутреннюю магию вычислений и посылающие электрические сигналы телу. Ничего живого, ни одной человеческой мысли.
Язык Кроноса погружается в неё, жадно лаская зарозовевшие половые губы.
Он с ней, в ней и снова будто где-то очень далеко.
«Чума… Да чтоб тебя!»
Пальцы грубо сжимаются вокруг клитора, и Кассандру выгибает в немом экзальтированном стоне.
– Что тебе нужно, Кронос? – повторяет она.
Кассандре, случается, приходится имитировать оргазм, но только не с Чумой: с ним она кончает всегда.
Кассандра чует запах чужого возбуждения, густые нишевые ноты серой амбры; она сразу припоминает этот провокационный аромат: снова восстаёт из тщательно охраняемого небытия её влажная цветущая пустыня, и корни ядовитых растений начинают полноценно собирать соки, чтобы позже выпустить смертельно опасные стебли, унизав их молодыми клейкими листиками.
Когда запах белоснежного мускуса накрывает её, Кассандра конвульсивно вздрагивает и цепляется за изголовье кровати так, словно от этого зависит её жизнь.
– Мне нужен твой талант травницы. Изготовь для меня напиток забвения и… любви.
«Какая звенящая чушь: Кронос и любовь. Зачем ему это?»
Кронос следит за ней очень внимательно, а она видит только его белую кожу в обвиняющих метках её яркой помады.
Он снова проникает в неё языком, вылизывает её, карминную, уже там; сладкую, жаркую, будто конфету, слишком долго лежащую на солнце.
Кассандра не помнит, когда последний раз кончала так долго.
– Хорошо, Кронос, я сделаю всё, что ты хочешь.

***
Сначала Кассандра немеет от того, что тело, лежащее в спальне Shato de Ivris, кажется ей мёртвым, потом понимает, что женщина жива, и срывается на злой шёпот.
– Ты с ума сошёл? Тебе известно, чья она жена?
Кассандра отлично помнит Бьянку, любимую женщину могущественного Египтянина и с ужасом понимает, в какую чудовищную историю её втянули.
Но стоящий рядом с ней Кронос лишь хищно улыбается, и Кассандра чувствует, как земля под ней начинает раскачиваться, будто от сейсмического толчка.
– А кто тебе сказал, что я хочу мучить эту редкую красивую птичку? Я хочу её любить.
– Бьянка, её зовут Бьянка, и она любит только своего мужа. Не тебя.
– Мне всё равно, кого она любит, – совершенно буднично говорит Кронос. – Твоя задача приготовить то, о чём я просил. Бьянка не должна помнить, что произойдёт с ней в моей спальне.
– И что же она не должна помнить?
Кассандра уже знает ответ, она смертельно напугана, но понимает, что ничего исправить не сможет.
По крайней мере, не сейчас.
– Как только ты приготовишь напиток, сюда приедет девушка, которая снимет, как мы с Бьянкой занимаемся любовью. Имей в виду, Бьянка не должна выглядеть сонной и вялой, её прекрасные глаза должны сиять. Она будет хотеть меня…
Кронос смотрит на Кассандру, они встречаются взглядами, и Кронос добавляет: – …в отличие от тебя.
Щёки Кассандры вспыхивают, нестерпимый жар непрошеного стыда вскрывает ей грудную клетку, и она оказывается совершенно беспомощной перед своим страхом.
И в этот самый момент Кронос кладёт свою ладонь ей на затылок и притягивает к себе. Целует как хищник, по-другому он не умеет.
– Мне нравится, когда ты стонешь подо мной, ведьма.
В слове «ведьма» нет ни одного шипящего звука, но по коже Кассандры ползёт целый клубок выпущенных Кроносом змей. И как же больно эти змеи жалят её, Кассандра знает совершенно точно: у неё никогда не было и никогда не будет защиты от этого яда.
– Так да или нет?
– Нет. Можешь даже убить меня, но я не стану… вредить ей.
Кронос смотрит на неё, как на диковинную зверушку, по досадному недоразумению попавшую в капкан, предназначенный для настоящих хищников.
– Ты больше боишься её мужа или меня?
Уязвимой кожей открытой шеи Кассандра чувствует обжигающие, почти огненные пальцы Кроноса, оставляющие на ней видимые клейма, и мозоли на самых кончиках. Мозоли от тысячелетних побед в аномальных по своей сложности поединках.
– Обоих.
И Кронос начинает смеяться, он отпускает её, а Кассандра не может двинуться с места.
– Хочешь, чтобы я с тобой наконец покончил? – шепчет ей Кронос. – Не дождёшься.
Кассандра ненавидит Кроноса с искренней, чистой яростью; его слова могут пробить стену, у которой она стоит, но возвращаются рикошетом к ней, у Кассандры начинает кружиться голова и меркнет сознание.
Но Кронос не даёт ей упасть, ставит её на ноги и монотонно обещает:
– Ты научишься хотеть меня.

***
А потом она превращается в зрителя, которому показывают удивительное кино. Мало что понимающую, одурманенную Бьянку садят в автомобиль и увозят какие-то люди.
– Не переживай, она едет к мужу, – скупо комментирует Кронос отъезд ускользнувшей из верного капкана добычи.
– Мне всё равно, – сквозь зубы цедит Кассандра.
– Правда? – даже не делает вид, что верит ей, Кронос.
Мир вокруг Кассандры лопается, как хрустальный бокал, и в какой-то момент она вдруг понимает, что всё только начинается: больше она не сторонний наблюдатель и не эпический соляной столп.
Она Кассандра, ведунья и провидица.
Она тысячелетняя Бессмертная, знающая, как выжить.
Она та, которая виртуозно заваривает травы.
– А можно я приготовлю напиток нам?
– Ну уж нет. Я хочу, чтобы ты помнила всё.

***

Реки забвения не ведают дна.
Кассандра перестаёт отражаться во всех коридорных зеркалах шато. В полутьме её волосы сияют как нимб, а глаза походят на могильные ямы, но Кассандра находит в себе силы улыбнуться той, которая больше не пугает её из своей стеклянной пустоты.
– Закрой глаза.
– Чтобы ты меня поцеловала?
– Да.
Локон её волос мягко скользит по изувеченной щеке Кроноса. Кассандра чувствует соль на губах, пот и жаркую удавку напряжения.
Кассандра неспешно склоняется над своим лежащим на кровати обнажённым любовником.
– Ты когда-нибудь разрешишь мне это? – низкий штормовой тон её голоса обманчиво сладок и бархатист.
– Когда-нибудь разрешу … это, – Кронос запросто подхватывает игру, даже не удосужившись познакомиться с её правилами.
– Смотри, что у меня есть, – Кассандра показывает любовнику шёлковый платок Hermès. – Я могла бы привязать им запястья к изголовью кровати…
– Чьи запястья?
– Твои.
– И ты хочешь, чтобы я тебе разрешил это? Сейчас?
Кассандра отчётливо видит, как в светло-карих глазах Кроноса вспыхивают и гаснут раскалённые шафрановые искры.
Его член всё ещё пульсирует в ней, и Кассандра не хочет выпускать его из себя, заранее страшась сосущего чувства потери.
– Пожалуйста.
«Невероятно, но Кронос может походить на живого человека».
Она не получает быстрого ответа и понимает почему: Кронос взвешивает риски.
– Я всё равно не смогу отрубить тебе голову.
«Кронос и нежность – дичайший каламбур, немыслимая утопия. О, боги…»
– Почему? – искренне удивляется Кронос и немедленно получает честный ответ:
– Даже и представлять не хочу, что со мной сделают твои братья, если я осмелюсь.
Кассандра на короткий миг перестаёт видеть его лицо, оно расплывается нечитаемыми пятнами Роршарха, рассыпается на тысячу чёрных кричащих масок.
– Тогда я тебе разрешаю.

***
Они вдвоём возвращаются в Париж. Первую половину пути молчат, а когда до конечной цели остаётся десяток километров, Кронос вдруг говорит ей:
– Я оставлю себе этот твой платок.
Кассандра кивает, давая понять, что не тяготится потерей. Но потом всё же не выдерживает и просит:
– Объясни, я не понимаю: как ты мог мне поверить? Почему так рисковал?
– А ты, я вижу, завелась, – смеётся Кронос. – Что ж, мы можем поехать в гостиницу за разъяснениями. Едем?
– Мне нужно услышать ответ сейчас.
– Ты стала слишком смелой, ведьма. Я рисковал, потому что хотел. Всё просто.
Кронос не собирается останавливаться и добивает её:
– С тобой мне никогда не бывает скучно.

И в этот момент на автомобиль обрушивается ливень, знакомый насыщенный и тяжёлый дождь столичных предместий. В прозрачных дождевых потёках на стёклах Кассандра вдруг различает себя, не настоящую, не металлически-зеркальную – другую. И эта другая может закрыть глаза и всё равно продолжит ощущать его рядом, в ней, вокруг неё: пролезшего прямо под кожу, выпившего весь её адреналин Всадника Чуму.
«Теперь он точно живой».

КОГДА ВСАДНИКУ ГОВОРЯТ «НЕТ»: КАСПИАН

Никто не высмеивал привычку Кроноса облизывать пальцы после вкусной еды.
Никто даже не пытался, потому что лежать со вспоротым животом в ожидание спасительного беспамятства – удовольствие сомнительное.
Сочный полумрак кухни не мешает разглядеть Кроноса и его любимую привычку, не препятствует он и тому, чтобы обнаружить, что цвет его зрачков хищника на ночной охоте неизменен.
Кронос сыт и настроен вроде бы благодушно, но Каспиан слишком хорошо его знает.
Впрочем, начинает Кронос издалека.
– Кассандра когда-то рассказала одному из своих любовников о нас. Митоса она назвала рассудком, меня – сердцем, Сайласа – мышцами, а тебя…
– А меня?
– А ты, Каспиан, кожа, в которой мы все живём тысячи лет.
– Отличная метафора, – Каспиан убирает грязную посуду в мойку, но так как Кронос никак не реагирует на его похвалу, вынужден продолжить: – Я что-то должен понять, да? И верно среагировать? Я только «за», знать бы только, куда ты клонишь, брат…
– Твой психиатр в городе.
Кронос не отдаёт своему личному повару сервировочный нож, которым он только что резал стейк, но Каспиана это не волнует нисколько: Кронос наверняка вооружён лучше, и если чего-то бояться, то уж точно не кухонной безделушки.
– И это большая проблема, брат… – продолжает Кронос. – Когда мы вызволили тебя из румынской психушки, ты был откровенно плох. Пришлось увезти тебя к Сайласу, в его райские полесские кущи, где ты вынудил Митоса вспомнить всё, чему его научили в медицинском университете и даже то, чему он никогда не обучался. Общими усилиями мы вернули твой повреждённый разум в относительную норму. Заодно Митос выяснил, кого мы должны благодарить за твоё невменяемое состояние… Твоего психиатра. Оказывается, жалкий румынский докторишка был всего лишь марионеткой настоящего монстра, погрузившего тебя в ад безумия.
Каспиан ставит в мойку чашку, вернее, пытается это сделать, но она лопается десятками каолиновых осколков в его дрожащей ладони.
– Да, твоя личная Ильза Кох объявилась. Я мог бы с ней разобраться, но Митос запретил.
– Почему?
Каспиан медленно оглядывается, уже понимая, что увидит за спиной. И он не ошибается: глаза Кроноса не теряют своего блеска, Каспиан узнаёт этот взгляд: на него смотрит сама смерть.
«Чёртов Митос и его советы».
– Это твой личный демон, и ты должен закрыть глаза на её отрубленной голове собственноручно. Без нашей помощи.
Кронос кладёт на стол бумажку, смысла спрашивать, что там, нет: и так понятно – адрес.
– Потому что в следующий раз мы можем тебя не вытащить – учитывай это.

***

Каспиан смотрит на дверную табличку «Доктор Нора Дэвис». Волна Зова, начинив его нервные окончания молекулами страха, почти сошла на нет. Офис в пятницу вечером не пуст, и это единственное, что имеет сакральный смысл. Всё остальное – всего лишь механический набор выверенных действий.
Он справится.
Каспиан кладёт свою ладонь в перчатке на дверную ручку, нажимает на неё и толкает дверь – легко.


***
На Норе платье цвета мускусной дыни, сочное, сияющее. Тонкая муслиновая ткань словно струится по коже, каскадом спадая с высокой полной груди. Низкое декольте вызывающе продуманно, разрез на бедре безрассуден, а обнажённая спина слишком золотая.
– Бьюсь об заклад, ты собралась в оперу.
– Почти, – смеётся Нора.
Точёные аристократичные скулы, надменный синий взгляд – Каспиан успел забыть, насколько ему всё это нравилось когда-то.
– Да, согласен: здесь оперой и не пахнет. Туда ты наверняка надела бы бельё.
Её губы холодны, рот чужой и похож на мрамор или чистейший сахар – гладкий, пропитанный приторной сладостью. Неотзывчивый, почти отталкивающий...
– Кажется, я тебе поломал весь кайф с любовником. И кто он?
– Не твоё дело.
– Осторожно, Нора. Возможно, я уже не тот, каким ты меня помнишь. И я могу выйти из себя.
– Неужели? Проверим?

Вышний рай – целовать того, кого действительно хочется: влажно, жарко, пьяно, как будто медовый бурлящий поток стекает вниз по горлу, бархатно концентрируясь в паху. Каспиан желает больше, больше, ещё больше, но неожиданно для него поцелуй вдруг рассыпается на мелкие осколки, как давешняя ресторанная чашка. Нора превращает его в ничто, в выстроенный в спешке гастарбайтерами падающий небоскрёб. Она отталкивает Каспиана и прижимает руку к губам, будто коснулась чего-то ядовитого или неприятного.
Но её голубые глаза затуманены желанием, Каспиан понимающе хмыкает и пока ни на чём не настаивает.
– А я тебе верю: ты стал другим, мой сильный и дикий мальчик, я это чувствую.
Запах Норы липко-сладкий и тёмный, шёлковый, с ноткой лёгкого свежего пота.
– А ты совсем не изменилась.
Он легко поднимает её и садит на стол – на бумаги, наверняка очень важные. Запах Норы обволакивает его, как еле дующий с морского берега бриз. Мускатный орех, пряная гвоздика, жгучая свежесть только что собранных листьев перечной мяты.
Она вынимает из причёски шпильку, и её строгая причёска рассыпается.
Нора наклоняется к нему и шепчет одними губами, неожиданно переходя с английского языка на румынский.
– О, мой мальчик. В оперу я тоже не надеваю трусики – никогда.
Каспиан выдыхает, он закрывает глаза, но избавится от картинок в голове не в его силах. Он представляет, что бежит вместе с ней, её вытянутая чёрная тень рядом с его собственной, накладывается на него, перехлёстывает темнотой – и ощущает дрожь удовольствия.
Его ожидание себя оправдает: Нора сбрасывает несколько папок на пол, чтобы не мешали, и разводит колени.
– Впрочем, ты можешь проверить, есть ли на мне бельё сейчас.
Острое желание заполоняет Каспиана, как огромная приливная волна, хоронящая под собой целые мегаполисы. Но он неискренне твердит себе, что Нора – его красивый маленький фонтан в тихой парковой аллее.
Каспиан обхватывает Нору за шею и притягивает к себе. Ему хорошо узнаваем шелест её волос, тихий и безусловно опасный призрачный шёпот.
– Мой лучший…
Нора вздыхает, и теперь её абсолютно различимое, горькое от алкоголя дыхание заставляет Каспиана сглотнуть.
«Галисийское альбариньо, дешёвое испанское пойло, от которого она без ума. Интересно, кто её любовник, с кем она пила здесь? Я опоздал совсем на немного».
Каспиан опускает ладони на плечи Норы, гладит её кожу затянутыми в кожу пальцами и неожиданно крепко прикладывает лопатками к папкам, психиатрическим эверестам, адским бумажкам с диагнозами. Нора выгибается в его руках, подавая себя – вот я, делай, что хочешь, ударь меня, убей меня. Съешь меня.
– Покажи, как ты меня хочешь, – требовательно произносит Каспиан, рассеянно гладя губы Норы, полуприкрытые на вдохе.
Тонкие капризные ноздри Норы раздуваются, и она улыбается, как Иеле*; но он уже чует её возбуждение.
Губы у неё неожиданно совсем не сладкие; на вкус похоже на пламя в тот момент, когда оно не успевает ещё сжечь дотла, но зная о возможных рисках, Каспиан всё равно ищет его так, как не искал воды в пустыне, сделавшей его легендой.

Каспиан протягивает ей свою ладонь, Нора прикусывает зубами палец перчатки на правой руке и осторожно тянет его на себя, освобождая всю горячую и требовательную ладонь. Затем медленно облизывает и посасывает его пальцы, один за другим – все пять.
Каспиан не даёт ей перевести дыхание – никогда не давал! – и левой рукой жадно шарит у Норы между ног, небрежно пачкая перчаточную кожу. Торжествующая улыбка Каспиана становится шире, когда он раздвигает мокрые половые губы, чтобы потереть клитор: он уже тяжело набух.
Каспиан даже начинает мечтать о том, чтобы швырнуть Нору на пол. Насадить на себя, как её только что насаживал неизвестный любовник, и трахнуть. Она ведь законная его добыча, раненая лань с потемневшими глазами, которую неплохо было бы ещё и освежевать. Сделать несколько точных разрезов, потом с аппетитом проглотить сырое, дымящееся адреналином мясо, непременно запив ненавистным испанским вином. Он может запросто это сделать, его острый охотничий нож всегда с ним.
Кто его остановит?
Каспиан входит в Нору обманчиво мягко, и она тихо стонет.
– Трахни меня сильнее. Ну же!
Каспиан притягивает Нору к себе и целует, насаживая на член. Посасывает её язык, ощущая, что на короткое мгновение они стали одним целым, и теперь их единое на двоих сердце гонит по сплетённым телам общую кровь – быстро, больно, блаженно.
Но чего-то всё равно не хватает: рука Норы слепо шарит по столу и хватает нож для разрезания бумаг. Чиркает им по щеке Каспиана и немедленно слизывает кровь.
– Твоя очередь. Попробуй меня на вкус, – требует она и протягивает Каспиану нож.
Красная кровавая пелена заливает его глаза и слепит, как призывная улыбка Норы.
«Нет, не делай это, – вдруг начинает звучать в его голове голос Митоса. – Оно тебе не надо, ты уже исцелился. Жарь мясо в ресторанах – свинину и говядину, – получай за него свои мишленовские звёзды, а человечину оставь, иначе она сожрёт тебе мозг». «А как же Нора, кто даст так необходимую мне безграничную энергию, неистощимый ресурс?» «Мы», – голос Митоса звучит всё тише, но он весом как никогда.
Волосы у Норы на лобке такие мягкие, и она такая неправдоподобно узкая, словно Каспиан её первый любовник.
– Я обожаю bloodplay! Ну же, не разочаровывай меня, мой любимый. Мой людоед.
Нора – замерший в ожидании прекрасный хищный зверь, изготовившийся к атакующему прыжку, потому что не получает нужного.
– Имей в виду, больше я ничего тебе не дам, пока не увижу кровь, – предупреждает она.
– Нора, сегодня тебе не вытребовать кровь.

Каспиан наконец отрывается от неё; проводит губами по её щеке, запоминая этот любимый некогда путь. Он будто не может заставить себя оторваться от своей священной Норы до конца, и её ресницы, касающиеся щеки Каспиана, заставляют его вздрогнуть.
Но она хитра: её ладони шарят под его свитером, ещё немного, ногти проткнут кожу – и Нора получит требуемое.
– Я без крови не кончу.
Рот Каспиана снова накрывает её, и это вовсе не так кроваво-поэтично, как было когда-то, но хоть что-то из того, что ей нужно. Это нечто плотское, грубое, совершенно дикое, настоящее; вот она, а вот её прирученный людоед, Франкенштейн, которого она создала. Величие этого знания подводит Нору к краю, она кончает, но не так ярко, как ей хотелось бы.
– Bastard! Parastasu mati! – бранится Нора по-румынски, но Каспиан лишь смеётся. Он выходит из неё, чтобы полюбоваться её блестящими половыми губами, аккуратным клитором, похожим на сочную, созревшую ягоду. Каспиан облизывается, он будто и не слышит проклятий, которыми щедро сыпет любовница. Вся Нора только для него, и он снова берёт её. Каспиану хватает двух резких движений, чтобы кончить, после он осторожно дышит через рот, чтобы успокоить бешено стучащее сердце.
– Нора, скажи, ты когда-нибудь любила меня?
– Нет! Никогда!
– Тогда я излечился, – шепчет он не ей, а куда-то в сторону. – Я больше не твой людоед.
И он продолжает смотреть на неё, злую, открытую. Нора пряная, острая, совсем не сладкая, не упоительная. Но она всё ещё пахнет как хищный тропический цветок, завлекающий к себе добычу.
Каспиан равнодушно шлёпает её по влажному бедру, а потом говорит:
– Я пришёл, чтобы закончить наши отношения.

***
Митос довольно хмыкает, когда Каспиан пусть и скупо сообщает о психиатре, с которой он распрощался навсегда.
– Это нужно было сделать, – говорит проявившийся в Митосе доктор Адамс. – Исключительно в целях дальнейшей успешной терапии.
Митос лениво потягивается и смотрит на отстранённого и задумчивого брата из-под опущенных ресниц.
– Что у нас на ужин, Каспиан?

_________________

Ие́ле (рум. Iele) – в румынской мифологии злая фея, принимающая облик прекрасной девушки.